oper_1974 (oper_1974) wrote,
oper_1974
oper_1974

Categories:

Поздравляю всех женщин с 8 марта.)

На фронте их не любили. Они выезжали на передовую, во время затишья, когда солдаты спят, и начинали "вещать" на немцев. Либа Герулайтис была при МГУ - мощной громкоговорящей установке...

Ветеран войны Либа Герулайтис вспоминает.

       "К моменту начала войны с Германией я окончила 9-й класс. На Белорусский вокзал стали прибывать первые беженцы - жены и дети пограничников, принявших на себя первый удар. Многие были раздеты, разуты, с маленькими детьми, без денег. Глядя на них, я впервые почувствовала, какое это несчастье - война.
        В институте я проучилась всего две недели. Сидя на очень скучном уроке по немецкой фонетике, я чувствовала себя абсолютно лишней, потому что немецкий язык знала с детства. И вот во время этого скучного занятия в аудиторию вошел офицер. Он спросил: "Девочки, вы все тут знаете немецкий язык?"
        Все дружно промолчали, кроме меня и Аги Баур. Она была венгерка. "Хотите пойти на фронт переводчиками?" Мы с Аги согласились. Сами понимаете, какой была реакция моих родителей, когда я сообщила им, что отправляюсь на фронт.
        Мама сказала: "Что ты там будешь кушать? У тебя же больная печень". Надо сказать, что ни на фронте, ни после войны печень меня больше не беспокоила. Такая вот получилась терапия. О судьбе моей сокурсницы мне, к сожалению, ничего не известно.



Zenbat.jpg

           В задачу 7-го отделения политотдела входила работа среди войск противника. Меня назначили диктором-переводчиком на МГУ (мощная громкоговорящая установка). Она базировалась на грузовой автомашине-полуторке, которая подъезжала к передовой, и выносной громкоговоритель, соединенный с установкой 300-метровым кабелем, размещался на бруствере окопа или даже дальше, когда позволяла обстановка.
          Если автомашина не могла достаточно близко подъехать к передовым окопам, использовалась переносная ОЗС (окопная звуковая станция), смонтированная на базе патефона. Постоянный штат МГУ состоял из четырех человек: начальник машины, диктор-переводчик, техник-радист и шофер. К ним придавались два солдата для охраны.
         Для агитации использовались передачи на немецком языке и листовки. Мы читали сводку Информбюро, в первую очередь о наших победах или продвижениях. Чем больше немецкая армия отступала, особенно после Сталинграда, тем подробнее мы давали сводки. Еще мы призывали немцев сдаваться в плен.

akg826028_1.26rdky9xsi2sco4808csckk0g.ejcuplo1l0oo0sk8c40s8osc4.th.jpeg

          Моя обязанность была рассказать про условия в плену: сколько полагается хлеба, сколько масла, мяса, папирос и так далее. Вещали мы ночью. Сначала в одном батальоне, затем в другом. Вещание было возможно только, когда не идет ни наступление, ни отступление.
         Из-за того, что мы приезжали в дивизию с нашим громкоговорителем, когда затишье и люди спят, они нас, конечно, терпеть не могли. Обычно я начинала передачу маршем из оперы "Аида". Потом читала свой текст и заканчивала музыкой Грига - песней Сольвейг.
         Это, конечно, производило на немцев впечатление, хотя не все им было слышно. Как только начинала звучать музыка, начинался шквальный огонь. Они хотели нас заглушить этими выстрелами. Если я читала письма немцам из дома или к ним обращались пленные, стрельба иногда стихала.
          Письма нам передавали, если наши перехватывали немецкую полевую почту. Особенно было заметно изменение в настроении немцев после разгрома под Сталинградом. К тому времени Германия уже подвергалась сильным бомбежкам, там начались трудности с продовольствием, и обо всем этом сообщалось в письмах на фронт.
          По этим письмам мы составляли сводки для Москвы о состоянии тыла противника, а также использовали их для агитации. Пленные же в передачах говорили, что их не бьют, кормят, выдают сигареты, мыло и, вообще, обращаются в соответствии с международными нормами Красного Креста. Это, конечно, была не совсем правда.
          Иногда в результате агитации приходили перебежчики. Чаще всего это были чехи, австрийцы и прочие "попутчики". Были и немцы. Среди них было больше баварцев, южных немцев.

1494081052_d094d0b5d0b2d183d188d0bad0b8-d181d0bdd0b0d0b9d0bfd0b5d180d18bd0bdd0b0d0bcd0b0d180d188d0b5.d09fd0bed0b4d0bed0bbd18cd181d0ba1944d0b3.jpg

          Кроме передач, мне приходилось участвовать в допросах пленных, переводить перехваченные письма, составлять и переводить на немецкий язык листовки. Обычно в листовках цитировались речи Сталина.
          Например, в 1942 году Сталин сказал: "Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается". Такие цитаты мы обязаны были переводить и писать в листовках. Помню, над одной цитатой бились неделю - не знали, как же нам ее перевести.
         После Сталинграда Сталин сказал: "Кому пироги и пышки, а кому синяки и шишки". Мы слали отчаянные радиограммы в вышестоящие организации, где нам на вопрос, как же это перевести, отвечали: "Мы и сами не знаем". Так эта цитата и не вошла в листовку.
         Доставлять листовки в расположение немцев было трудно. Отношение к нашему занятию среди фронтовиков было пренебрежительным (дескать, мы немцев убиваем, а вы их уговариваете). Все вокруг получали награды, а из нашего 7-го отделения никто не был награжден.
         Мы давали листовки артиллеристам, чтобы те их распространяли. Иногда мы просили разведчиков, шедших в расположение немцев, разбросать там листовки. В основном же листовки разбрасывались с самолета.

s_w22_08-900x568.jpg

         Один раз я даже принимала в этом участие. Придумали и такой способ. В нашей химической части нам дали "ампулометы", из которых, как предполагалось, будут забрасывать отравляющие вещества в легко разбивающихся стеклянных ампулах.
         Но так как химической войны не было, этим ампулам нашли другое применение - их заряжали нашими листовками. Запущенные из "ампуломета", они пролетали примерно 100 метров, не долетая до немецких окопов. При падении ампула разбивалась, и листовки кучкой падали на землю. Наверное, немцы не прочитали ни одной листовки, заброшенной таким образом. Так что с доставкой листовок были проблемы.
        Однажды мы выбросили неиспользованные листовки, их разнесло ветром, и одна из них попала на глаза заместителю начальника политотдела. Он поднял ее, увидел, что она написана на немецком языке, принес к нам и попросил перевести.
         Мы сказали, что это наша листовка, мы ее составили. Он стал возмущаться, почему эти листовки валяются на земле, вдруг они попадут в руки немцев. Мы ему объяснили, что это было бы хорошо, что листовки для немцев и предназначены.

1424794269_wow-6.jpeg

            Однажды к нам в политотдел приехал корреспондент газеты "Известия" Илья Эренбург. На нем была шикарная белая дубленка, на голове - шапка из какого-то дорогого меха, на ногах - белые бурки. Барин, одним словом.
            Держался он высокомерно и производил довольно неприятное впечатление. Его направили ко мне, чтобы я показала ему немецкие письма. Среди них было, как теперь говорят, "прикольное" послание в виде небольшой книжечки с отрывными талонами в солдатский бордель.
            Было очевидно, что это шутка, и всех нас она развеселила. Однако Эренбурга это сильно заинтересовало, и он попросил отдать ему книжечку. В результате он написал статью в газету "Известия", в которой говорилось, что вот до чего дошли немцы - отпускают солдатам женщин по талонам.

yahooeu_ru_59.jpg

           Было два случая, когда мне было по-настоящему страшно. Однажды машина не могла достаточно близко подъехать к передовым окопам, и мы с техником-радистом сержантом Афанасьевым несли туда ОЗС.
          Шли по лесу, но, когда окопы были уже близко, нам нужно было пересечь прогалину, которая почему-то все время простреливалась пулеметными очередями. Было видно, как пули то тут, то там взметают фонтанчики.
          Мы подождали, но обстрел не прекращался. Сержант сказал: "Значит так, я считаю до трех, и мы бежим. Беги как можно быстрее". Я оцепенела от ужаса. Он досчитал до трех, а я не могу сдвинуться с места.
         Тогда он схватил меня за портупею и выдернул на открытое пространство. Никогда в жизни я не бежала так быстро. Мы благополучно свалились в наши окопы.
         В другой раз мы находились на недавно занятой высотке, и наши штурмовики по ошибке стали атаковать нас. Очевидно, до авиации еще не дошли сведения о том, что высотка уже наша. На штурмовиках были ракетные установки типа катюш.
        Это было что-то ужасное. Вся земля вокруг горела. Мы махали руками, кричали, что мы свои. То ли летчики поняли свою ошибку, то ли они израсходовали боеприпасы, но самолеты развернулись и улетели.

imgB.jpg

         У женщин на войне есть дополнительные проблемы, связанные с мужским окружением. Попадая на новое место, я всегда сразу искала какую-нибудь подружку, вдвоем с которой безопаснее. Часто это были простые девушки из какой-нибудь глухой деревни, рядовые. Они были совершенно беззащитны перед офицерами.
         Я начала войну с двумя кубиками, что соответствовало званию лейтенанта. Когда ввели погоны, мне почему-то присвоили звание младшего лейтенанта. Но все-таки я была офицером и, кроме того, работала в политотделе, поэтому мне было легче.
        При слишком настойчивых приставаниях я могла сказать: "Смотри, положишь партбилет!" Это срабатывало. Девчонкам же приходилось плохо. В ночных разговорах с ними я наслушалась всяких историй.
         Была у меня подружка Ася то ли с Урала, то ли из Сибири, точно не помню. Она работала в штабе политотдела секретарем-машинисткой и курьером. Начальник политотдела полковник Романов сделал ее своей любовницей. Однажды в слезах она сказала мне, что беременна.

- Ты сказала Романову?
- Да. Он говорит: "Откуда я знаю, что это мой ребенок".
- Вот сволочь. Ну не расстраивайся, зато демобилизуешься, поедешь домой.
- Не могу я ехать домой. Меня в поселке засмеют, скажут: "Вот как ты воевала!". А мама на порог не пустит.
- Ну ничего, потерпи, мы что-нибудь придумаем.

В этот день я уехала в командировку на передовую, а когда через два дня вернулась, то узнала, что Ася застрелилась.

864498.jpg

          Весной 1943 года наши войска наступали под Жиздрой. В результате быстрого потепления и таяния снега дороги развезло. В наступление были брошены отряды лыжников, составленные из вновь набранных молодых комсомольцев.
         Немцы располагались на возвышенности, и передвигаться на лыжах вверх по раскисшему снегу было очень трудно. Почти все ребята погибли. Тут пришла новая напасть. Талая вода выгнала из-под снега полчища мышей. На дне наших окопов стояла вода, и мыши, спасаясь от нее, лезли на людей. В войсках началась туляремия. Я тоже попала в госпиталь с этим диагнозом. Какими-то уколами меня через неделю поставили на ноги.
         Однажды мы вошли в безлюдную деревню. Она выглядела очень странно. Все дома целые. Внутри все чисто вымыто, во дворах белые березовые лавочки. Похоже на какую-то декорацию. Встали на постой.

hqdefault.jpg

           Ночью я вышла во двор. Было очень тихо, и я услышала какое-то сухое тиканье. Оно исходило из стены. Стало страшно. Я вспомнила, что накануне мне принесли найденный план этой деревни и попросили перевести на нем надпись на немецком языке. Ничего в этой надписи не было, кроме названия деревни, которое мы и так знали. Но дома на плане были соединены между собой красными линиями. Я разбудила своего начальника, он послушал тиканье, и мы побежали будить начальника разведки.
          Кончилось тем, что вызвали саперов, и те обнаружили, что вся деревня заминирована мощными фугасами с часовым механизмом. Это была устроенная немцами ловушка. Взрывные устройства были обезврежены. Так случайно мне удалось спасти много жизней, в том числе и свою. Все меня благодарили, хвалили, обещали представить к ордену, но я так ничего и не получила тогда.

3bc0e6a3c55f694c6094eacd6e20d3d0.jpg

          13 ноября 1943 года я была ранена. Ранним утром (было еще темно) я возвращалась пешком в расположение политотдела по дороге между Великими Луками и Невелем. Дорога была пуста, идти по непролазной грязи было очень трудно.
          Неожиданно почему-то начался артиллерийский обстрел этой безлюдной дороги. Внезапно я потеряла сознание и очнулась уже в полевом госпитале, расположенном в подвалах разрушенного монастыря под Великими Луками.
          Потом мне рассказали, что меня обнаружила небольшая группа солдат. Они заметили, что из грязи что-то торчит. Сначала решили, что это труп, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это еще живая девушка. Они и принесли меня в этот госпиталь.
          Здесь меня очистили от грязи и, чтобы привести в чувство, ввели внутривенно какое-то лекарство. Оно вызвало у меня шок, и на короткое время я умерла. Потом ко мне часто приставали с расспросами, что я видела на том свете.
          Когда меня собрались в целях гигиены постричь наголо, я сказала, что не дам этого сделать. Врач рассердился, но я стояла на своем. Наконец, он меня пожалел и сказал: "Ладно, если нет вшей и гнид, пусть волосы останутся". Проверка показала, что мои кудри можно оставить.

1.jpg

          Моя правая нога была раздроблена ниже колена. Мне обработали рану, наложили гипс, и я дожидалась эвакуации, лежа на полу подвала, застеленном соломой и плащ-палатками.
          У меня были раздроблены обе кости голени правой ноги. Мне сделали операцию и снова наложили гипс. Все врачи и медсестры имели высокую квалификацию и были очень доброжелательны. Когда я начала понемногу ходить, то стала помогать начальнику госпиталя в канцелярии обрабатывать документацию.
         Папа работал тогда на Первомайском тормозном заводе. Там изготовили и подарили мне красивую трость с наборной ручкой из цветного плексигласа. Главный врач запретил мне пользоваться тростью, а когда я не послушалась, взял ее и переломил через колено. Я возмутилась, но он сказал, что если я буду ходить с тростью, то всю жизнь буду хромать. Я быстро научилась ходить не хромая, хотя в результате ранения одна нога у меня стала короче другой на несколько сантиметров.
          Выписалась я из госпиталя в апреле 1944 года. Прошла медицинскую комиссию и после короткого отпуска была направлена на 1-й Прибалтийский фронт под город Тукумс в Латвии.

0_114762_72527ddc_XL.jpg

          Вспоминается забавный случай. Мы пришли на хутор, чтобы стать на постой. В большой комнате посередине стоит стол под черной материей, на нем гроб, накрытый такой же материей. Рядом заплаканная хозяйка - умер хозяин.
           Посидев некоторое время в ожидании на кухне, начальник нашего отделения майор Ячменев послал меня к хозяйке попросить налить нам бимбера - латышского самогона. Мне было очень неловко беспокоить хозяйку в такой момент, но майор настаивал. Хозяйка в ответ на мою просьбу громко расплакалась: "Нет бимбера, был бы жив хозяин, он бы приготовил".
           Я доложила майору, он сначала задумался, а потом решительно направился в комнату. Под громкие вопли хозяйки он снял крышку гроба. Под ней вместо покойника лежала огромная бутыль бимбера."

ab934bf93a31c7ff88a5d11674e8b576.jpg

https://www.kommersant.ru/doc/1354961


27332568_1612625878831374_7039828799261124813_n.jpg


Tags: вторая мировая, наши
Subscribe

promo oper_1974 june 28, 2013 23:25 256
Buy for 100 tokens
По мотивам статьи Ростислава Горчакова. "В январе 1940 года рейхсканцлер Адольф Гитлер дал немецкой судебной системе оценку: "Наши суды - медлительные ржавые машины по штамповке возмутительно несправедливых приговоров". И тут же поклялся, что лично займется делом восстановления…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments