Командир,пленный,партизан. Лето 1941-го года.
— Недолго мы лежали в окопах. Поступила команда на отход.
Вышли из Каунаса. Впереди река Неман. Мост взорван. Взрывали его наши. Взрывом осадили фермы, и пройти по мосту было еще можно. Но на том берегу уже засели немцы. Десант.
Комбат отдает приказ: застелить досками провал — и вперед! Выбежали мы на мост. Немцы открыли огонь из пулеметов. Сразу же убило комбата. Комиссар нам и говорит, что так нас на мосту всех перебьют. И мы пошли вдоль Немана в сторону Белостока. Думали, что там наши держатся.
Постепенно мы разбились по ротам, по взводам. По отделениям. А до этого бежали стадом. Мелкими группами выходить было легче.
Неман мы переплыли на лодке. Я вел свой взвод — 38 человек. Двоих потеряли в штыковой. Глядим, на том берегу домик и лодка. Я сержанту-москвичу и говорю: "Ты плаваешь хорошо. Видишь лодку?". Тот вскоре лодку пригнал. Так мы переправились. В домике жил старик. Я ему и говорю: "Люди голодные. Дайте что-нибудь поесть. Мы заплатим". Вынес нам большой кусок сала и хлеба бо-оль-шущую ковригу. Я ему даю деньги. А он: "Вам еще далеко идти. Спрячь, лейтенант, деньги, пригодятся".
И точно, деньги мне пригодились. Только уже в концлагере.
Мой помкомвзвода, старшина-грузин, порезал хлеб, сало. Поделил всем поровну. Хозяин нам принес еще и молока. Поели мы хорошо и пошли дальше.
Так мы шли до 20 июля. Никак своих не догоним. Везде немцы. Разделились на группы.
Около Молодечно мы втроем пошли в деревню. Утром вышли из леса. И вдруг: "Хенде хох!"
Нас обыскали. Все отобрали. Но деньги у меня в кармане остались.
Попал я в концлагерь в Молодечно. И пробыл в нем больше трех месяцев. Отощал, дошел. Ну, думаю, скоро и мне в ров ложиться. А я в то время состоял в похоронной команде. Мертвых товарищей в ров возил, присыпал землей. Стал думать, как бы сбежать.
В день мы складывали в могилы по 200–300 человек. Бывало, подойдет немец из охраны, спрашивает: "Вифель русски зольдатен капут?" Мы отвечаем: "Цвай хундерт фюнфцигь…" Он в ответ: ха-ха-ха!
В начале ноября я бежал. Отпросился у охранников в деревню: мол, к сестре, за хлебом. И немцы мне поверили, отпустили. Был у меня в лагере друг, Коля Пшеничко, украинец. И вот нас с ним пулеметчик отпустил. Я немного знал немецкий язык. И уговорил охранника.
Эх, как мы бежали из той деревни! Переоделись в гражданское — и ходу! В другой деревне нас снова накормили, смазали больные ноги гусиным жиром. Ноги-то стертые были все, сбитые.
А война уже под Москвой шла.
В деревне Лоси одна женщина нам и говорит: "Куда же вы, сыночки, пойдете? Вон Москва где! А у вас ни хорошей одежды, ни сил. Исхудали вон…" И узнали мы от нее, что у них в Лосях есть бывшие депутаты, которые организуют борьбу с немцами здесь, в лесах Белоруссии.
Так я попал в партизанскую бригаду Андрея Ивановича Волынца "За Советскую Белоруссию!". Бригада действовала в районе города Вилейки. Меня назначили командиром роты.
++++++++++++++
— И был у меня в отряде один случай.
Помните, нас троих один немец в плен взял? Это когда мы от Каунаса бежали, голодные, без патронов. А я их — шестьдесят восемь сразу!
Когда началась операция "Багратион" и наши войска пошли в наступление, нам, партизанам, была поставлена задача: перехватывать и не выпускать отступающие разрозненные немецкие части и подразделения. Как они нас когда-то перехватывали в Каунасе.
Я со своей ротой затаился под Клинцевичами. Разведка моя ходила туда-сюда, сообщала обо всех передвижениях. И вдруг: "Со стороны Куренца идет колонна немцев числом до роты".
Мы быстро переместились, перехватили дорогу. Ждем. Вскоре, смотрю, идут. С оружием, собранно. Ну, думаю, если завяжется бой, то мы их положим. Но кого-то, думаю себе дальше, и из наших ребят после того боя хоронить придется. Спрашиваю я своих командиров взводов: "Кто знает немецкий язык?" Пожимают плечами. Сержанта-москвича спрашиваю. А он: "Да знаю несколько слов. А все же ты, товарищ лейтенант, лучше знаешь". Э, думаю, была не была!
Выхожу навстречу колонне. Одет я был во все немецкое. Они меня сперва приняли за своего. Поднял руку, кричу, чтобы сдавались, что они окружены большим отрядом партизан, что, если не примут условия о сдаче, будут все до единого истреблены.
Немцы смешались и быстро стали готовиться к бою. К партизанам в плен они не хотели. Тогда я подал условный сигнал, и из пшеницы поднялась густая цепь нашей роты. Немцы увидели, что нас и вправду много, опустили оружие.
Я приказал обер-лейтенанту построиться. Тот их построил в две шеренги. Мы обошли строй. Смотрим, у них три пулемета. Один мой партизан — за пулемет. Немец оттолкнул его, пулемет держит крепко, не отдает. Я — к обер-лейтенанту. У него, смотрю, скулы задвигались, побледнел весь. Но автомат с плеча снял, положил его перед собой на землю. Вытаскивает из-за пояса ручную гранату, тоже кладет рядом. Тишина. Тогда он, не поворачиваясь к остальным, сказал что-то. И начали складывать оружие остальные.
Наши оружие разобрали — и опять ко мне: "Товарищ лейтенант, а можно товарообмен произвести?" А я вспомнил, как они нас, пленных, обдирали. Давайте, говорю, только до подштанников не раздевать.
Повели мы их. И в лесу наткнулись на соседний отряд. Те, не разобравшись: "Немцы!" — и открыли огонь. Двоих пленных — наповал. И ранили одного нашего. "Стой! Свои!" Насилу разобрались. Мы ведь — во всем немецком! И оружие немецкое! Я докладываю: "Пленных веду!" — "Каких пленных?" — "Немцев пленных! Что, не видите разве?" Те смотрят с недоумением.
А и правда, в плен немцев мы никогда не брали." - из воспоминаний лейтенанта 23-й стрелковой дивизии а потом партизана Н.Н.Шабалина.
Вышли из Каунаса. Впереди река Неман. Мост взорван. Взрывали его наши. Взрывом осадили фермы, и пройти по мосту было еще можно. Но на том берегу уже засели немцы. Десант.
Комбат отдает приказ: застелить досками провал — и вперед! Выбежали мы на мост. Немцы открыли огонь из пулеметов. Сразу же убило комбата. Комиссар нам и говорит, что так нас на мосту всех перебьют. И мы пошли вдоль Немана в сторону Белостока. Думали, что там наши держатся.
Постепенно мы разбились по ротам, по взводам. По отделениям. А до этого бежали стадом. Мелкими группами выходить было легче.
Неман мы переплыли на лодке. Я вел свой взвод — 38 человек. Двоих потеряли в штыковой. Глядим, на том берегу домик и лодка. Я сержанту-москвичу и говорю: "Ты плаваешь хорошо. Видишь лодку?". Тот вскоре лодку пригнал. Так мы переправились. В домике жил старик. Я ему и говорю: "Люди голодные. Дайте что-нибудь поесть. Мы заплатим". Вынес нам большой кусок сала и хлеба бо-оль-шущую ковригу. Я ему даю деньги. А он: "Вам еще далеко идти. Спрячь, лейтенант, деньги, пригодятся".
И точно, деньги мне пригодились. Только уже в концлагере.
Мой помкомвзвода, старшина-грузин, порезал хлеб, сало. Поделил всем поровну. Хозяин нам принес еще и молока. Поели мы хорошо и пошли дальше.
Так мы шли до 20 июля. Никак своих не догоним. Везде немцы. Разделились на группы.
Около Молодечно мы втроем пошли в деревню. Утром вышли из леса. И вдруг: "Хенде хох!"
Нас обыскали. Все отобрали. Но деньги у меня в кармане остались.
Попал я в концлагерь в Молодечно. И пробыл в нем больше трех месяцев. Отощал, дошел. Ну, думаю, скоро и мне в ров ложиться. А я в то время состоял в похоронной команде. Мертвых товарищей в ров возил, присыпал землей. Стал думать, как бы сбежать.
В день мы складывали в могилы по 200–300 человек. Бывало, подойдет немец из охраны, спрашивает: "Вифель русски зольдатен капут?" Мы отвечаем: "Цвай хундерт фюнфцигь…" Он в ответ: ха-ха-ха!
В начале ноября я бежал. Отпросился у охранников в деревню: мол, к сестре, за хлебом. И немцы мне поверили, отпустили. Был у меня в лагере друг, Коля Пшеничко, украинец. И вот нас с ним пулеметчик отпустил. Я немного знал немецкий язык. И уговорил охранника.
Эх, как мы бежали из той деревни! Переоделись в гражданское — и ходу! В другой деревне нас снова накормили, смазали больные ноги гусиным жиром. Ноги-то стертые были все, сбитые.
А война уже под Москвой шла.
В деревне Лоси одна женщина нам и говорит: "Куда же вы, сыночки, пойдете? Вон Москва где! А у вас ни хорошей одежды, ни сил. Исхудали вон…" И узнали мы от нее, что у них в Лосях есть бывшие депутаты, которые организуют борьбу с немцами здесь, в лесах Белоруссии.
Так я попал в партизанскую бригаду Андрея Ивановича Волынца "За Советскую Белоруссию!". Бригада действовала в районе города Вилейки. Меня назначили командиром роты.
++++++++++++++
— И был у меня в отряде один случай.
Помните, нас троих один немец в плен взял? Это когда мы от Каунаса бежали, голодные, без патронов. А я их — шестьдесят восемь сразу!
Когда началась операция "Багратион" и наши войска пошли в наступление, нам, партизанам, была поставлена задача: перехватывать и не выпускать отступающие разрозненные немецкие части и подразделения. Как они нас когда-то перехватывали в Каунасе.
Я со своей ротой затаился под Клинцевичами. Разведка моя ходила туда-сюда, сообщала обо всех передвижениях. И вдруг: "Со стороны Куренца идет колонна немцев числом до роты".
Мы быстро переместились, перехватили дорогу. Ждем. Вскоре, смотрю, идут. С оружием, собранно. Ну, думаю, если завяжется бой, то мы их положим. Но кого-то, думаю себе дальше, и из наших ребят после того боя хоронить придется. Спрашиваю я своих командиров взводов: "Кто знает немецкий язык?" Пожимают плечами. Сержанта-москвича спрашиваю. А он: "Да знаю несколько слов. А все же ты, товарищ лейтенант, лучше знаешь". Э, думаю, была не была!
Выхожу навстречу колонне. Одет я был во все немецкое. Они меня сперва приняли за своего. Поднял руку, кричу, чтобы сдавались, что они окружены большим отрядом партизан, что, если не примут условия о сдаче, будут все до единого истреблены.
Немцы смешались и быстро стали готовиться к бою. К партизанам в плен они не хотели. Тогда я подал условный сигнал, и из пшеницы поднялась густая цепь нашей роты. Немцы увидели, что нас и вправду много, опустили оружие.
Я приказал обер-лейтенанту построиться. Тот их построил в две шеренги. Мы обошли строй. Смотрим, у них три пулемета. Один мой партизан — за пулемет. Немец оттолкнул его, пулемет держит крепко, не отдает. Я — к обер-лейтенанту. У него, смотрю, скулы задвигались, побледнел весь. Но автомат с плеча снял, положил его перед собой на землю. Вытаскивает из-за пояса ручную гранату, тоже кладет рядом. Тишина. Тогда он, не поворачиваясь к остальным, сказал что-то. И начали складывать оружие остальные.
Наши оружие разобрали — и опять ко мне: "Товарищ лейтенант, а можно товарообмен произвести?" А я вспомнил, как они нас, пленных, обдирали. Давайте, говорю, только до подштанников не раздевать.
Повели мы их. И в лесу наткнулись на соседний отряд. Те, не разобравшись: "Немцы!" — и открыли огонь. Двоих пленных — наповал. И ранили одного нашего. "Стой! Свои!" Насилу разобрались. Мы ведь — во всем немецком! И оружие немецкое! Я докладываю: "Пленных веду!" — "Каких пленных?" — "Немцев пленных! Что, не видите разве?" Те смотрят с недоумением.
А и правда, в плен немцев мы никогда не брали." - из воспоминаний лейтенанта 23-й стрелковой дивизии а потом партизана Н.Н.Шабалина.