oper_1974 (oper_1974) wrote,
oper_1974
oper_1974

Category:

Будни войны под Ленинградом. Осень 1941 - весна 1942-го.

"Нас посылают вытаскивать завязший на болотной дороге обоз дивизии - ее автороту со складом.
        Капитан Тер-Мкртчан. Преподаватель нашего института. Начальник обоза. Колеса машин глубоко увязли в торфе.     Облепляем очередной грузовик, приседаем по грудь в жижу, переставляем вперед на шаг. Машин много. Машины с продуктами. Просим поесть. Не дает.
     Борис Швадченко отходит в лес и дает поверху очередь из трофейного автомата. А мы говорим, что должны уходить. Проняло Тер-Мкртчана. Каждому выдал по банке сгущенки, шпрот и на всех - ящик макарон и масло. Интеллигенты вообще легче верят вранью.
     Пришел тягач "Ворошиловец". Толстыми тросами вяжут машины. Раздвигая волны торфа, он пачками выводит их на дорогу.


     Мы снова батарея. Кажется, 3-я, но номера менялись еще раз. Три коротких 76-мм "полковушки" и полуторки. Правда, грузовики всегда куда-то забирают.
    Мы меняем позиции. Налетели штурмовики. Мы выпрыгнули из машины. Легли в тень от плетня, пней. Это было удачно. Отходившие по дороге саперы легли в канаву у обочины, были хорошо видны и понесли потери.
    Машина начала гореть, дым идет за кабиной из-под снарядных ящиков. Копелев лезет в кузов и подает нам ящики. Последние, уже горящие, кидает в канаву. Несколько гильз тут же лопается. Но взрыва нет. Все погасили. Машина с орудием отъезжает на простреленных скатах.
      Копелева наградили поездкой в Ленинград. Потом он попал в артмастерские, где на харчах второго эшелона умер от голода.
++++++++++
      Снова противотанковая позиция. Совсем маленькая поляна, дорога справа. Две пушки. Один грузовик. Слева лесом отошла наша пехота. И опять из леса бьют автоматы, а слева - даже кинули пару гранат с длинными ручками.
      Но мы уже не те, что в селе Среднем. Опустив стволы, веером прочесываем лес картечью. Когда стреляешь из пушки, рот открыт, челюсть выставлена вперед. Так легче ушам.
    Разрыв ручной гранаты швырнул мне в рот камешек. Я выплюнул его с куском отбитого его ударом зуба. (Во время одного из выстрелов, когда я уже дернул шнур, выбежал из леса наш боец... и разлетелся в клочья. Но и немцев не стало). В наступившей тишине цепляем оба орудия к одной машине, наваливаются раненые. Машина уходит.
    На лесной дороге впереди едет танк. Наш шофер гудит. Танк принимает вправо. Обгоняем. Танк оказывается немецким. Пока он заряжался и сделал выстрел, мы ушли за поворот.
      Через наши позиции отходят из Эстонии части 8-й армии. В их рядах эстонские коммунисты, с оружием, но в штатском. Запомнился разговор эстонца у костра: "Коммунизм еще будет. Только без коммунальных квартир. В этом вы ошибаетесь".

     4 сентября 1941 г. Мой самый неудачный бой. Батарея снова переформирована. У нас новый комбат. Много незнакомых. У моей пушки неисправность. Рано утром отвезли ее далеко в тыл, в ремонт.
       Убили козу, сжарили, едим. Вдруг - крик: "В ружье!" Пробую доесть. Комбат толкает мой котелок прикладом. (А что мне делать? Я без пушки.) Прячу в сумку от противогаза хлеб и прыгаю в окно.
       Против батареи, на подъеме за овражком подъехал и стоит танк. Черный на фоне уже низкого солнца. Разведчика Магомеда Зульпукарова послали влево, узнать, что за люди. Уходит.
     Танк медленно едет на нас. И стреляет трассирующими на запад, т.е. от нас. Потом вдруг разворачивает башню и в упор разбивает первым снарядом нижнее орудие, вторым - грузовик. В грузовике горит раненый шофер, снаряды. От верхней пушки танк уже не виден, он в овраге. Кидаюсь к этой пушке. Вместе с их расчетом стреляю над танком, держим его в овраге.
      Комбата ранило осколком в рот. (Поделом дураку. Нет разведки. Нет связи. Машина впереди позиции. Осел.) Комбата увели в тыл.
    Прибежал Магомед, сообщил, что слева 50 немецких автоматчиков прошли в обход нас. Сейчас они уже сзади в деревне. В спешке заряжающие не обтирали снаряды. Снаряд заело в пушке. Ни вынуть, ни закрыть замок. Отход.
    Давит нелепость этого боя. Трибунал нам будет. Снимаю с орудия (для оправдания) стреляющий механизм. Кладу в сумку с хлебом. Отходим в поле, лежим за камнями. Обсуждаем, не пойти ли за пушкой и выкатить ее. Но тут танк обошел горку. Стал между нами и горкой.
    На поле остатки лагеря местных зенитчиков. О них просто забыли. Их мало. В открытом поле стоит грузовик с высоким счетверенным зенитным пулеметом. Танк его расстреливает.
    На горке нагло появились два немца с небольшим минометом, пробуют стрелять в нас. Но мы пристреливаем их залпом из карабинов. Это организовал Швадченко.
Перебежками уходим в лес.
+++++++++
      Собралось много людей, человек 70. Наши и зенитчики. Идем гуськом... Мне кажется странным направление. (Утром я ездил в тылы.) Кричу: "Передай по цепи стой".
      Иду вперед. Ведущий - лейтенант. Спрашиваю: "Куда идем?" И он... заплакал. (В 1943 году я притянул связь на чужой НП. Там сидел этот, уже старший лейтенант со свежим орденом. Он узнал меня и отвел глаза, пока я не ушел).
    С этой минуты я стал во главе колонны. Идем. Лес понижается. Стало совсем мокро. Один из зенитчиков сказал: "Чего за ним идти, за жидом".
"Как хотите. Я иду туда". Слышу, постояли, но потом пошли за мной. Появились кошеные поляны.
    Ориентируясь по начесу сена на кустах, отмечаю, в какую сторону его возили. К деревне подошли уже затемно. Слышны обозы. Все остаются. Трое идем разведать. Брякает котелок, бьется сердце. Слышим: "Куда ты прешь? Мать твою..." - Блаженство.
В первых же избах спим как мертвые.

     5 сентября. Капитан А.Гусев. Комиссар нашего артполка. Прежде футбольный судья, работник городского комитета физкультуры. Едет в эмке. С ним шофер и начальник политотдела дивизии подполковник Тихонов. Спрашиваем у них дорогу. Они посылают нас в тыл, а сами едут в Лопухинку...
      Автоматные очереди... Канавой, пригнувшись, легко бежит Гусев, на руке - шинель спутника, тот бежит сзади. Шофер убит. В Лопухинке были немцы.
     В свой полк пришли уже в районе Гостилиц. Нас успели снять с довольствия. Направляют на переформирование.
+++++++++
       10 сентября 1941 г. Лейтенант Куклин. Крупный, с приподнятыми плечами, большим улыбающимся лицом и чуть оттопыренными ушами. Набирает связистов:
- Ты кто?
- Был сигнальщиком.
- Ты кто?
- Ездил верхом.
- Ты кто?
- Повар.
- Ты кто?
- Студент (это я).
- Кто хочет в связь - шаг вперед.
Я считаю, что связи не знаю. Стою. Но людей не хватает.
- Ты, черненький, идем тоже.
Так я стал связистом на всю остальную часть войны.

     Через два дня именно мне пришлось преподавать всей этой группе устройство телефона, зуммера, коммутатора. Через три дня получили пяток телефонов и километр провода. Через неделю наворовали десяток телефонов и катушек двадцать провода. Мы - взвод связи в штабной батарее начальника артиллерии дивизии.
       Немцы прорываются к Стрельне. Наша дивизия, если считать, что она пятится спиной к заливу, уходит левее. К Санино, а штаб - в Луизино.
     В деревню Луизино, где штаб, вошли немецкие танки. С крыльца пытаюсь мотать связь, выхожу из калитки пересечь дорогу. Справа, в десяти шагах стоит немецкий танк. Стреляет в меня пушечкой. Разрыв в паре метров передо мной, все осколки уходят влево, провод обрублен, и я свободен. Бросаюсь, пока он заряжается, вперед, через дорогу и перебежками ухожу влево.
     Потом - поля аэродрома и, неожиданно близко, входим в Петергоф. Мирные улицы, гуляющие дети, ларьки с газированной водой. Нелепость! Нет даже тревоги. Между вошедшими солдатами шепоток: "Велено без паники, сбор у Царских Конюшен".
      Нас кормят горячим в обстановке какой-то столовой военучилища. Это было в районе 18-20 сентября.
У меня осталось, может быть кажущееся, ощущение, что еще день в самом Петергофе не было боев. Все бои за Петергоф были уже потом.

       Назавтра мы в Мартышкино. Дачный лесок, на пути к передовой деревня Лисицино. Домик пробивается осколками на уровне окон, а мы спим на полу.
По существу - почти рядом залив. Подумал: "Если еще отступать, поплыву с бревном на Кронштадт".
       Больше мы уже ни разу за всю войну не отступали. Потом я прикинул: до этого наша дивизия отдавала в среднем чуть больше, чем по 2 километра в день.
       А тогда фронт встал на нашем участке по линии Порожки - Мишелево Горлово. Образовался Ораниенбаумский плацдарм.
     Немцы бомбят Кронштадт. Густой зенитный огонь держит их самолеты очень высоко. Разговариваем о цене одного выстрела.
С залива видно зарево над Ленинградом. Кажется, еще горели Бадаевские склады.

       23 сентября. Мы стали кадровиками. Уже не 2 ДНО, а 85 СД; не 1, 2, 3 стрелковые полки, а 59, 103, 141 СП; не 2 АП, а 167 АП.
       На нашем участке все стабилизируется. Очень много артиллерии. Своя, приданная, отдельных дивизионов, форты, суда, два бронепоезда: Кропычева и Стукалова, еще какие-то канонерки (баржи с песком и артиллерийской батареей).
     Особенно точно стреляют бронепоезда. Раз мы передали, что к нанесенному на карте колодцу немцы привели поить лошадей. И первый же снаряд прямо в колодец!
    Дежурить на вышке трудно. Обстреливают шрапнелью. В сумерках обвязываем вышку еловыми ветками. На высоте, в темноте, обхватывая мокрые бревна, в армейской обуви. Один солдат (Крылов) срывается. Тело бьется о перекладины. "Много пены у рта, кончится".
     Идут дни, обвыклись. Вблизи есть подземные хранилища спирта для торпед и подлодок. Спирт во всех канистрах. Рыгается бензином.
     На поляне по пути к вышке и возле нее много погибших. Одна нога вышки перебита. Я лежу наверху и вижу, как внизу, не хромая, пробежал три шага и упал наш боец с отбитой разрывом пяткой. Только потом он рухнул.
       Майор Афанасьев. Наш первый начарт. Один из принесших в дивизию профессионализм. Высокий, худой, белый. Выпивши, радостно пляшет под обстрелом на горбатом мосту через ж/д в Мартышкино, ликуя, что немцы стреляют плохо, хуже нас.
Мы здорово натренировались бегать среди разрывов. Кажется, знаешь, куда идет следующий снаряд.
+++++++++
      Заболел зуб. Иду к врачу. Тылы, тихая деревня. Это был Таменгонт, где штаб армии. Привычно ложусь на снарядный свист. Разрыв. Девочке оторвало ногу. Помогаю наложить жгут.
      Докторша, держась за клещи, мотает мне голову. Все не может вырвать зуб. Боли не чувствую - шок из-за раненой девочки.
    Конец октября. Срочно ночью сматываем линию. Концевые станции уже ушли. Темно, шевелю пальцами пред носом - не видно. Иду, наматывая провод. Падаю метров с двух в речушку. Тихо. Отход общий. Неужели опять отступление?
       Рассвет. Навстречу идут моряки. На спине плита от миномета, на плече минометная труба и еще на каждом плече по две мины, связанные за хвосты. И винтовка. Иной еще волочит "Максим". Они принимают позиции нашей дивизии.
    А мы идем в Ораниенбаум. Там, примерно 30 октября, грузимся в суда. Ночь в набитом трюме. Каждому - банка трески в масле. Слышен плеск воды. Тихо, без выстрелов.
      Мы в Ленинграде. Узнаю, куда идем. Первый же прохожий берется отнести письмо жене. Пост Фарфоровский. Соседи дают нам комнату, жена остается на ночь со 2 на 3 ноября.

       3 ноября 1941 года. Уходим с поста Фарфоровский под Колпино на Красный Кирпичик. По дороге, в селе Рыбацком, на ходу выменял за хлеб жестяную буржуйку. Волоку ее 20 верст поверх вещмешка. Гражданские уже ценят еду, а мы уже ценим тепло.
     Землянки роем в буграх глиняных отвалов. На узле связи печка, а в штабе - нет. Приказано отдать. Отказываюсь. (Хочется вынести ее и взорвать гранатой, обидно.) Присылают забрать печку.
       Меня "арестовывают", приводят в штаб. Старший лейтенант Удалов, ПНШ - I артиллерии, улыбаясь глазами, сурово говорит: "Будешь сидеть со мной под арестом" (у печки).
     Говорят, в Понтонной выстраивали старшин и поваров. Перед строем расстреляли двух. Один взломал каптерку и украл два кирпичика хлеба, другой - спекулировал едой со склада. Начинается голод.

       В ноябре - декабре многократные попытки прорыва. Но делалось это не так, как потом, в 43 г. На ура пробовали мелкими ночными штурмовыми группами. Тают все новые маршевые батальоны пополнений. Ночью на линии обкладывался мерзлыми трупами от обстрела.
     Трудно втыкать заземление, стараюсь проверять линию у разбитого танка. Иногда, чтобы воткнуть шомпол заземления, мочусь на лед.
     Прибыл новый начарт полковник Бруссер. Пожилой бритоголовый профессор артиллерист. Когда я зашел проверить телефон, он лежал с ишиасом. Угостил меня шпротой.
++++++++++++
        Вот тоже воспоминания со Спиртостроя. Убил я собаку, сварили. Угостили Куклина, соврав, что баранина. Он рассердился ("А вы подумали, что она-то трупы ела?"), послал нас к врачу. Врач сказал: "Собачьим салом мы лечим чахоточных. Но что подумают гражданские, если армия начнет есть собак?" Было стыдно. Я, честно говоря, ел из любопытства.
      Помогал гражданским вырыть труп зарытой осенью лошади. Жутко от вони. А они что-то унесли, варить студень.
И еще: раз к костру пришел греться незнакомый солдат. Сказал: "В бою заблудились - лейтенант глупый был; пришлось его пристрелить, вот его валенки". Но, думаю, он просто врал, чтобы пустили погреться.

Стало веселее от победы под Москвой.

        Голодно. В тылу люди мрут. Но армию кормят. Откладываю еду снести жене. Им много хуже. С 3 января нам повысили паек.
       6-7 февраля. Дивизию отводят в резерв. Предстоит пройти пешком маршрут Спиртострой - Рыбацкое - Мясокомбинат.
Отдыхаю у какой-то пожарной части. Плита, женщина жарит мясо. Несколько человек едят. Греюсь. Спрашиваю, откуда мясо? "Пойдем". За углом свежий разрыв снаряда, рядом - убитый разрывом. Из бедра вырезана полоса мяса. "Наш же товарищ".
Круг замкнулся, мы снова у Мясокомбината.
       На Понтонной - Саперной или на Красном Кирпичнике в одном из домов, где стояли военные, вдруг - вонь. В подполье умер от голода сын, которого мать прятала от мобилизации.
       Мое письмо о походе в город 15 (или 14-го) февраля 1942 г. даже мне тяжело читать - писал слишком усталый, и злой от ужаса, что жену увидел по существу невменяемой. На 10-й Советской соседка, бывшая моя няня Дуня, страшная, но живая! Дал ей ломоть хлеба.
     На ул. Жуковского, куда ходил за товарищем, - ледяные потеки помоев на лестнице. Открытые квартиры, темный коридор, старик со свечей, мать товарища, сидящая около покойника. Это умер его старший брат. Дал и ей кусок хлеба.
       От госпиталя, что был в здании гостиницы в начале улицы Восстания, шел по Невскому. Днем часа в два помочился на Аничковом мосту. На Невском - ни души.
     Отнес пакет в порт, жене Лисиненкова, оттуда - к Нине на Нарвский проспект повез саночки дров. Надя Лисиненкова мне помогала. Убило меня то, что моя жена ела принесенную мною еду, прячась от собственной матери. Тусклый взгляд. Прямые пряди волос. Вши. Я ушел раньше назначенного.
        Убит мой двоюродный брат Вилли Залгаллер. Он был певцом в джазе. Погиб, возвращаясь из разведки, не увидев свою новорожденную дочь Олю.
+++++++++++
       Николай Тихонов. Маленького роста, пропорциональный, весь, как из железа. Монтажник-высотник. Дикий ругатель. В армию пришел из-под ареста: говорит, что сбросил сверху балку на директора завода, сделавшего ему замечание (о ругани).
     Первое знакомство; на приказ идти ему и мне ответил: "С жидом не пойду". Потом был моим лучшим другом. Вместе с ним мы стали сержантами. Вместе подали в партию в день, когда немцы взяли Тихвин. Рекомендацию нам давал Куклин.
     Сходил и Тихонов в город. Говорит: "Жена скурвилась. Официанткой в Смольном была. Сытее других. Завела лейтенанта. Я, говорит, ей рожу набил, посуду, шкаф - побил, одежду порезал. Будет знать. А детей увел к тетке".
       Женька Левин. Родился у моей двоюродной сестры Лиды в блокадном январе 1942 года. Прихожу в марте. В комнате 8 градусов. Лежит в вате. Синий. Для него выдают немножко молочка! А дома - жуют ему пшенку.
       Говорю: "Не мучься. Дай ему умереть". "Что ты. От него легче". Выжил Женька. Сейчас инженер. А тогда отнес я им капустные листья из-под снега с прифронтовых огородов.

     От Невы (устье реки Тосно - Колпино - Пушкин) - полоса 55-й армии. От Пушкина (Пулково - Урицк - Залив) - полоса 42-й армии. Дивизию не раз перебрасывают из одной армии в другую.
       За Пулковым, чуть влево, наш клин в позиции немцев - место деревни Коколево. После зимних боев вытаивают трупы. Слетается воронье. Зовут "Коколевская посадочная площадка". Трупы с нейтралки вытаскивают "кошками" якорями на веревках.
     Не знал я тогда, что 26 июня под Мясным Бором в окружении погиб мой брат Люся (Леонид). Позже полагал, что на вид бессмысленная Старопановская операция была для отвлечения вражеских сил от гибнущих под Мясным Бором. Но нет - это было для отвлечения их сил от готовящейся Синявинской операции.

Были у нас и плохие люди. Вот примеры.
Паничев. Возил по точкам еду. Когда на Понтонной пошли в баню - все скелеты, а он - гладкий. Кидали в него шайки.
    Припечко. Инженер-геолог. Молчит, не контактен. Все валится из рук. Шея расчесана от грязи и вшей, забинтована. Только после войны, когда он пришел посоветоваться об "изобретении", я понял, что это просто клинический душевнобольной.
    Балашко. Старый. На носу всегда капля. Пил соленую воду и один из всего взвода опухал. Симулировал. После войны работал тюремным надзирателем.
++++++++++++
        20 июля 1942 г. Бой за Старо-Паново. Наладили линию на НП. В исходной землянке начарта (землянок две) тесно. Лежу на полу, под столом с телефоном и с рацией танкистов.
      Только час, как на линии уже погиб один из связистов. Линию я восстановил. Сейчас на ней двое из моего отделения. Рядом с ними порвал гусеницу на своей мине наш танк. Он на виду у противника. По нему стреляют, а танкисты под обстрелом чинятся. Связисты-новички, не перешли вдоль провода.
        Прямо к ним в окоп угодил снаряд. (А танкисты - починились.) Нет связи. Прибегаю. Оба убиты. Снимаю сапоги, ставлю в головах. Линию починил.
      Задумался: что я помню об убитых? Первый - бывший писарь снабжения, в голодную зиму писал себе лишний паек. Получил за это срок с отправкой на передовую, попал к нам. Трусил. Помню - идем с ним и Колькой Тихоновым проложить провод вдоль немецких окопов (для пробного подслушивания).
       Писарь волочится сзади, метрах в 50. Вышли на нейтралку. Колька ему: "Поди сюда". И в морду. Покатали мы его валенками по снегу, приговаривая: "Не трусь". А он: "Не бросайте меня". Дороги не знает. Сделали мы линию, идем обратно. Он просит: "Не говорите".
     Второй убитый - Потехин. Из рабочих воензавода, переживших зиму. Призван недавно. Улыбчивый. Жена приходила. Это - его первый бой. (В эти же дни погиб под Пулковым лейтенант Адрего и еще один наш телефонист.)
       Возвращаюсь. "Ребята убиты. Кто пойдет на линию?" Обвожу глазами землянку. Молча встает Саша Мурашевский.
А бой идет. Рядом радист танкистов. Слышны их переговоры, дыхание. В памяти остались страшные слова:
- Тут фрицы сдаются.
- Некогда, дави.
И я слышу, как дышит водитель танка,  давя немцев.
        Бой в первый день удачный. От неожиданности немцы ушли даже из Урицка. Потом, упустив темп, пробовали продолжить наступление. Неудача. Много потерь.
++++++++++++
Меня первый раз представили к награде. "Медаль за Отвагу".
Но награду не получил.
      Многие считали, что приказ командира дивизии об оставлении Урицка был ошибкой. Действительно, когда 23 июля попытка овладеть Урицком возобновилась, она не привела к успеху. Фактор внезапности был утрачен. Удалось отбить только восточную часть города.
      По окончании Старопановской операции и отхода 85-й дивизии на отдых, ее командир Лебединский и заместитель по политчасти полковой комиссар Орлов были отстранены от своих должностей за промахи и нерешительность в боях во время этой операции
Как же могли дать награду по листу, подписанному Орловым.
Вообще, убедился, что награды давали, как правило, после общего успеха дивизии." - из записок сержанта В.Залгаллера.


c3770a4b9f82


Tags: вторая мировая, наши
Subscribe

  • Вот почему участковые не гут разобраться?

    Чего они не могут вдвоем? Вызывают меня... а я спать хочу и так крулосуточная работа... людей пытать. А еще униформу носят и фуражку с красным…

  • Мы акто "кто" то облажаись...

    Полковник говорит - все пойдете в "трактористы" на село...на деревьню... От майора до лейтенанта и сержанта... Вы же не раскрыли...…

  • Часто мы упреки от жены и детей....

    Если гдне то человек ппал в беду.... Если кто-то честно жить не хочет.... Значит нам вести незримый бой, служба, дни и ночи. А Если гдето человек…

promo oper_1974 june 28, 2013 23:25 257
Buy for 100 tokens
По мотивам статьи Ростислава Горчакова. "В январе 1940 года рейхсканцлер Адольф Гитлер дал немецкой судебной системе оценку: "Наши суды - медлительные ржавые машины по штамповке возмутительно несправедливых приговоров". И тут же поклялся, что лично займется делом восстановления…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments

  • Вот почему участковые не гут разобраться?

    Чего они не могут вдвоем? Вызывают меня... а я спать хочу и так крулосуточная работа... людей пытать. А еще униформу носят и фуражку с красным…

  • Мы акто "кто" то облажаись...

    Полковник говорит - все пойдете в "трактористы" на село...на деревьню... От майора до лейтенанта и сержанта... Вы же не раскрыли...…

  • Часто мы упреки от жены и детей....

    Если гдне то человек ппал в беду.... Если кто-то честно жить не хочет.... Значит нам вести незримый бой, служба, дни и ночи. А Если гдето человек…