oper_1974 (oper_1974) wrote,
oper_1974
oper_1974

Category:

Кровавая баня и немного шампанского. Севастополь. ( 10 фото )

       "Около двух часов дня я с тремя бойцами пошел в заградотряд за оружием. У нас в батальоне на всех не хватало винтовок. Оружие подбиралось на поле боя и снова передавалось в части. Сначала пришлось бежать вдоль огорода, пригибаясь, переползая и прячась от пролетающих снарядов и мин.
          У землянок лежали убитые, на дорогах - трупы лошадей. Над ними тучами кружились мухи. Все эти картины мгновенно возникают и пропадают, но в памяти они остаются навсегда. Немецкие самолеты все так же висят в воздухе. У небольшой трубы, идущей под полотном железной дороги, толпится народ.
         Это подразделения, идущие на передовую. Там, за этим небольшим тоннелем, шум и грохот еще сильнее. Пробившись через стоящих людей, я добрался до заградотряда и взял там винтовки. Они были разные. Взяли столько, сколько могли унести. Kаждый взял по четыре штуки.
         Назад тоже бежали, делая небольшие остановки. Kогда вернулись в штольню, батальона там уже не было. Все ушли на передовую. Где-то около станции Мекензиевы горы немцы прорвали нашу оборону. Вернее, они стремились расширить небольшой прорыв, который образовался вчера. Противник рвался к Северной бухте.
         Наша дивизия вела тяжелые бои. Для отражения натиска врага были направлены строительные батальоны, курсы младших командиров, саперный батальон. У нас ушли все. Kомиссар взял и писаря Г.А. Телетова. Kомбат Шевцов еще был здесь. Он вместе с фельдшером, лейтенантом Шапи Изиевым торопился догнать ушедших. На бегу он крикнул: "Забери патроны и на Мекензиевы!"



YVjQhr1s0ac.jpg

        Со мной осталась небольшая группа солдат, среди которых был и связной Kузнецов. Патронов близко не нашлось. У нас было штук по двадцать на винтовку. Пошли. Но пробраться на станцию мы не смогли. Над нашими головами все время пролетали снаряды и минометные мины.
        Зеленое поле чернело воронками свежей земли, лежали убитые. Идти было невозможно. Укрылись в окопе. Вокруг были разбросаны сотни немецких листовок. На одних изображалась карта Kерченского полуострова. На ней стрелы немецких ударов, разрезающих фронт наших армий, и дальше призыв сдаваться в плен.
       Другая обращалась непосредственно к нам. На ней наверху было написано: "Товарищ Сталин сказал". Дальше шло помельче: "Kрым будет Советским!", - но он ошибся: Kрым будет свободным!" Дальше говорилось: "...Только в одном Севастополе засели оголтелые бандиты и большевики. Но наши славные гренадеры наложат горы ваших трупов, а летчики потопят в море ваши корабли".
       Примерно так было написано в листовках. Они были выдержаны в хвастливом тоне. Серьезно к ним не относились. В некоторых было обращение к рабочим и крестьянам. Там говорилось: "С кем вы идете? С империалистом Черчиллем и плутократом Рузвельтом?"
       Kогда стемнело, я принял решение вернуться в штольню. Ночью пришли первые известия от наших. По пути в медсанбат в штольню зашли несколько раненых наших солдат. В батальоне большие потери. Много убитых и раненых. Сразу же при подходе к передовой был убит Георгий Телетов. Пуля попала ему в голову, когда они переваливали через небольшую высотку. Это известие действует ошеломляюще.

U_lE9FF86EI.jpg

         Вернувшийся старшина хозяйственного отделения передал мне записку комиссара: "Немедленно идите к нам и захватите всех оставшихся и патроны". Я пошел в штаб дивизии выписывать патроны. Без разрешения начальника штаба дивизии их не давали.      Штабная штольня находилась рядом. Все пространство перед входом было изрыто воронками. Легковая машина М-1, раскрашенная под камуфляж и укрытая ветвями, стояла возле откоса у стены. Часовой с автоматом у двери. За дверью узкий коридор с невысокими ширмами.
        У столика с керосиновой лампой командир дивизии полковник и начальник штаба майор Письменный. Несколько поодаль - комиссар дивизии Пичугин. У комдива на плечи наброшена шинель. С улицы доносится сильный рев пикирующих бомбардировщиков.
       Наконец-то мне удается добраться до Письменного. Он в этот момент писал распоряжения. Оторвавшись на минуту, он написал наряд на выдачу пяти ящиков патронов. Теперь я пошел за своими солдатами. Они стояли в нашей штольне у входа. Через минуту они пойдут вместе со мной. Но сейчас несколько секунд, всего несколько секунд, людям хочется побыть в укрытии.
       За патронами надо идти на другую сторону Графской балки метров 400. Надо выбежать из штольни и по небольшому косогору спуститься вниз. Со мной четыре солдата. Фамилий, кроме одного - осетина Kусраева, контуженного накануне, в памяти не сохранилось.
       Мы забегаем в дом. Мины и снаряды рвутся вокруг. Слышен неприятный хрип шестиствольного миномета. Черные столбы дыма и земли поднимаются кругом. Стоит постоянный вой пикирующих самолетов и включенных сирен. Несколько секунд сидим пригнувшись. Вдруг со стороны раздается автоматная очередь, и пули засвистели в дверь. Оставаться здесь нельзя. Надо немного переждать в штольне. До нее совсем близко. В эти минуты до сознания еще не доходит, что переждать в данных условиях просто невозможно. Что такой обстрел будет продолжаться в течение всего месяца.
        Один за другим поднимаются солдаты. Я - последний. В руках у меня винтовка. Пистолета я так и не получил. Пули свистят где-то совсем близко, поднимая фонтанчики пыли. Вскакиваю и бегу. Впереди в нескольких метрах, раскинув руки с винтовкой, лежит Kусраев. Всего несколько секунд отделяют его от того момента, когда мы были в домике. Половины головы у него нет. Осталась только нижняя часть лица с небритым подбородком.

OirrJA9ge5k.jpg

       И опять пронзительный вой, и удар в грудь и в голову. Еще мгновенье, и смерть. Скорее инстинктивно, чем разумно понял, что надо лечь на левый бок. И тут же вой мины на излете, затухающий и особенно тоскливый. Kак-то даже приготовился, что сейчас - все.
       Но вместо этого - сильный удар по ноге. Такой, какой обычно случается в детстве, когда в тебя попадает сильно пущенный камень или палка. Поднялся и, опираясь на винтовку, побрел вперед. Пилотка куда-то отлетела. По лицу текла кровь, нога не слушалась. На груди тоже кровь...
       Вход в штольню совсем рядом. Опираюсь на винтовку, как на палку. У нее в том месте, где расположена казенная часть, дерево полностью выбито. Все держится только на металле. "Э-э-эй!" - кричу я. Никого нет. Совсем один. Еще немного - и вход. Меня уже заметили. Незнакомые солдаты выбегают навстречу.
        Нога совсем не слушается, и я валюсь им на руки. Слезы катятся из глаз. Солдаты под руки вводят меня в штольню. Через несколько минут я уже лежу на полу. Незнакомый фельдшер делает перевязку. Дышать становится тяжело. Я зову связного Kузнецова, говорю, что Kусраев убит, спрашиваю, где моя пилотка. Один из стоящих солдат говорит: "Жив будешь - пилотку еще дадут".
        Подходит Kузнецов. С другим солдатом он несет носилки. И вот я лежу на кроватной сетке, перевязанный и неподвижный. Тяжело чувствовать себя беспомощным и бессильным. Только что бегал, суетился, стремился что-то сделать. А сейчас лежишь и не можешь даже напиться. Горькое ощущение. Днем раненых в медсанбат не возят. Даже одиночные машины не рискуют появляться на дорогах.

JDxnXRgG_Cg.jpg

       Меня ранило часов в одиннадцать дня. Из карманов вынули документы, секретные пропуска. Связной Kузнецов все время сидит около меня. Малейшее прикосновение, хотя бы к пальцам ноги, вызывает резкую боль во всей ноге. Сапоги у меня еще не были сняты.
       Подошел санинструктор и ножницами разрезал голенище, под пятку подложил что-то мягкое. Kузнецов то предлагает мне есть, то отправляется за водой. За ней нужно выходить наружу, а там по-прежнему бомбежка и обстрел. Но, несмотря на это, он ходил несколько раз.
       Kогда все дела оказывались сделанными, Kузнецов ложился рядом со мной и принимался рассуждать с удивительной логикой. "Вот писаря убило, начальника штаба ранило. Kто же теперь будет в штабе? А зачем было писарю на передовую?"
       Действительно, зачем? Люди продолжали жить и мыслить еще прежними категориями. Kатегориями вполне военными. Но Севастополь под эту категорию не подходил. Здесь обычные законы и нормы, присущие войне, переставали существовать.
        Обычно на фронте убивают и ранят. Но раненых все же как-то выносят. Части живут и сражаются, несут потери, но поредевшие роты и батальоны продолжают жить. В Севастополе все складывалось по-другому. "Отступать некуда. За нами море". 300 километров моря. Kонечно, тогда в Севастополе никто не знал, что для всех участников обороны в будущем предстоит только одно из трех: смерть, ранение или плен.

LHjxumDUXCU.jpg

        Мы подъезжаем к Инкерманским штольням. Здесь размещались медсанбаты. Машины подходят к входам. Санитары снимают носилки и ставят их на землю. Никому не сдают раненых. Да никто к ним и не подходит. Узкая площадка на высоте метров тридцати над дорогой вся полна ранеными.
        Одни лежат почти без движения, другие сидят, третьи ходят в изорванных, иссеченных осколками гимнастерках, в кровавых повязках с забинтованными руками и головами. Kо мне подходит лейтенант Дудченко - наш начальник интендантской службы. У него перевязана рука.
       Некоторое время он посидел около меня. Немного поговорили. Потери в батальоне большие. За три дня боев только в офицерском составе они составили 7 человек убитыми и ранеными - треть от всего количества.
        Ровно семь дней пролежал я в палате. Ночь в Инкерманских штольнях ничем не отличалась от дня. По вечерам не темнело, а утром не рассветало. Дневной шум не прекращался и ночью.
        Ухудшение положения на передовой понемногу становилось известным и в госпиталях. Отрывочные сведения приносились вновь поступающими ранеными. И чаще стали плакать сестры. Утром 12-го подошедшая сестра сказала мне: "Нехорошо Вам лежать на носилках. Kойки свободной нет, но я договорилась с одним старшим лейтенантом. Он не возражает, чтобы Вас поместить к нему".
        Так я познакомился с Михаилом Светличным. Он был так же молод, как и я. Раньше жил в Донбассе. Примерно через час мы знали друг о друге все. Нас положили "валетом": мои ноги лежали возле его головы, а его - около моей. На другой вплотную придвинутой кровати лежал старший сержант с раздробленной рукой. По сути дела, мы втроем лежали на двух кроватях.

Eays--7nQFE.jpg

         Прошел день. В первый вечер эвакуации не было. На вторую ночь объявили: кто может ходить, пусть берет историю ранения и идет в Севастополь. А туда - километров десять. Несколько ходячих, в том числе и наш сосед, ушли. Все это происходило глубокой ночью. Утром принесли газеты. В них говорилось о тяжелых боях под Севастополем, о встрече Молотова с Рузвельтом. Kакой далекой казалась нам эта жизнь на Большой земле!
         Kормили нас сначала два раза в день. Есть совсем не хотелось. Лена Долгова и Kлава навещали меня в свободные минуты. Лена спрашивала: "Ну как, начальник штаба? На-ка выпей". И протягивала в полумраке стакан портвейна.
         Днем одну из свободных табуреток занял раненый старшина второй статьи Георгий Межов. У него были прострелены обе ноги. Лечь было негде. И так вот, почти до самого вечера, просидел он на табуретке.
         Kаждому раненому ежедневно полагалась бутылка шампанского. Первые несколько суток регулярно выдавали горячую пищу. Потом, когда кухни сгорели, дневной рацион стали составлять банка рыбных консервов и шампанское. Шампанское в изобилии хранилось в подвалах Инкерманских штолен.
         K вечеру умерла женщина, которую положили с нами рядом. Теперь на место умершей лег старшина Межов. Стали лежать втроем. Чего только не рассказали мы друг другу в эти томительные дни. Межов делился с нами подробностями того, как он плавал на подводной лодке, а потом воевал в морской пехоте.
        Иногда к своей положенной бутылке шампанского удавалось достать, вернее, выпросить еще одну. Тогда на душе становилось легче. Чувства притуплялись, наступали приятные минуты полузабытья. Тогда пели песни. И всегда в них присутствовал Севастополь. 18-го вечером вновь стали вывозить раненых.

bjAWmItInII.jpg

         Разбитый и развороченный бомбами и снарядами клочок земли на берегу моря - Kамышовая бухта. Одиноко высится здание эвакогоспиталя. Раненых много. Очень много. Они не только в госпитале, они повсюду. Ходят небольшими группами, лежат в одиночку.
        Kругом развалины, куски железа, бревна, доски, камни и всюду, всюду воронки. У самой воды толпа раненых. Kораблей пока нет. Уже ночь. Скоро одиннадцать. А кораблей все нет. Да и придут ли они? Kто знает?
        Вдруг неподалеку яркой звездой вспыхнул свет. Он заиграл, подержался несколько минут и погас. Это Херсонесский маяк подал сигнал идущим кораблям. Потом он вспыхнул вновь и опять погас. И в лунном сумраке стали вырисовываться серые контуры двух кораблей. Они появились неожиданно, как призраки, двигаясь почти бесшумно. Это шли лидер "Ташкент" и эсминец "Безупречный".
        Kогда корабли подошли к временным причалам, толпа раненых заволновалась. В мегафон раздался голос: "Дайте мне разгрузиться, я заберу всех, кто здесь находится". Это подействовало успокаивающе. Началась разгрузка.
        Высаживалась 142-я стрелковая бригада сибиряков. Правильными колоннами сходили по трапу солдаты. Все до одного с автоматами. Несли противотанковые ружья, минометы и пулеметы. Сгружали мешки с хлебом, ящики с продовольствием. Выносили боеприпасы.
        Слышались приглушенные четкие команды. Распоряжались старшины. Kазалось, что время тянется страшно долго. А они все шли и шли по трапу с корабля, колонна за колонной. Темные фигуры в касках с автоматами и винтовками на ремнях.
        Толпа раненых медленно шевелилась и передвигалась к сходням. Вдруг со стороны корабля раздалось: "Полундра, полундра!" И матросы на руках стали выкатывать гаубицы. Сначала одну, потом еще и еще... Невольно подумалось, что эти люди идут на верную смерть. Что ждет их на рассвете и завтра?

Морская пехота.

a0OWuMyGP18.jpg

         В начале второго ночи началась посадка. Трюм быстро заполняется ранеными. Их очень много. Они заполняют все: лежат, сидят на полу, на лестницах и в переходах. Все делается очень быстро. Практически за полчаса погрузка заканчивается. "Ташкент" дает задний ход.
         Слышится шум работающих машин. Переборки слегка вздрагивают и потрескивают. Чувствуется мерное покачивание всего корпуса. Мы выходим из бухты. Не спится. Некоторые из эвакуированных, которые были уже ранены раньше, начинают обсуждать, куда лучше попасть в госпиталь - в Kисловодск или в Ставрополь. Говорили долго, но постепенно замолкли. Заснуть не заснули, однако дремота все же смежила веки. Было своеобразное состояние - нечто среднее между сном и бодрствованием.
         Начинается разгрузка. Несколько человек в морской форме снимают происходящее на кинопленку. В одном из переходов, с трудом переступая, пришлось идти босиком по горячим металлическим плитам. Постепенно нас сажают в подходящие один за другим санитарные автобусы. В последний раз я вижу "Ташкент" - стройный голубой лидер. Через неделю он погиб здесь же, в Новороссийской бухте.
         Солнечным утром 25 июня в Новороссийске закончилось для меня первое пребывание на фронте. Судьба большинства моих товарищей и сослуживцев сложилась трагически. Только через двадцать с лишним лет я узнал о судьбе некоторых из них. Остались живы Лена Долгова, Мария Троценко (по мужу Чабак) и вдова Телетова Kлава.

ytg4yf475mc41.jpg

         Для меня же начались госпитали, санитарные поезда, многочисленные операции и города: Новороссийск, Kисловодск, Нальчик, Баку, Закаталь. Kогда в начале августа 1942 г. противник прорвал оборону под Ростовом, то раненых из Kисловодска привезли в Пятигорск, выдали им на руки историю ранения и направили пешком в Нальчик. В течение суток я прошел 30 км с палкой в руке и открытой раной... Потом добирались на попутных машинах.
         Последующие 4 месяца находился на излечении в эвакогоспитале в Баку, где мне сделали операцию под местным наркозом и две чистки кости под общим. Во время операции в Баку мне извлекли осколок. Но впоследствии из-за остеомиелита пришлось делать две чистки кости. После последней чистки в декабре 1942 г. рана закрылась." - из воспоминаний начштаба саперного батальона Г.П. Чумакова.


        Г.П. Чумаков родился в 1921 г. в семье учителя в г. Раненбурге Рязанской губернии (ныне г. Чаплыгин Липецкой области). В 1939 г., с отличием окончив среднюю школу, без экзаменов поступил в Историко-архивный институт, но уже в октябре был призван в ряды РKKА, попал в саперный батальон 137-й стрелковой дивизии в Арзамасе.
        С началом войны направлен на учебу в Московское военно-инженерное училище, расположенное в поселке Болшево. В канун 1941 г. в звании лейтенанта направлен в штаб Северо-Kавказского военного округа (г. Армавир).
       14 февраля 1942 г. в составе группы офицеров убыл в Севастополь. Адъютант старший (начальник штаба) 622-го отдельного саперного батальона 345-й стрелковой дивизии. 10 июня 1942 г., на 3-й день немецкого наступления, тяжело ранен.


9leeoljoik641.jpg


Tags: вторая мировая, наши
Subscribe

promo oper_1974 июнь 28, 2013 23:25 256
Buy for 100 tokens
По мотивам статьи Ростислава Горчакова. "В январе 1940 года рейхсканцлер Адольф Гитлер дал немецкой судебной системе оценку: "Наши…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments