oper_1974 (oper_1974) wrote,
oper_1974
oper_1974

Categories:

"Ничего не бойся, камарад, сейчас отправишься в Россию". Март 1915-го.

"Первое боевое крещение под артиллерийским и пулеметным огнем я получил в начале декабря 1914 года под Краковом. Я остался невредим, но когда после ураганного огня русских я, весь промерзший, поднялся с земли, нас было уже гораздо меньше. Многие остались там лежать навеки, так и не узнав, за что они отдали свои молодые жизни. Из приказов мы знали, что воюем за родину, за императора, а священники пытались воодушевить нас словами: "Чем больше ты убьешь врагов, тем больше грехов отпустит тебе господь бог". Но один на один со смертью я чем дальше, тем больше сомневался как в родине, так и в безгрешной жизни, которой якобы я добьюсь, если буду убивать. Что касается императора, то такие, как я, и раньше его не жаловали. Я пришел тогда к выводу, что, должно быть, есть все-таки два бога: один штатский, который убивать запрещает, и другой военный, который убивать приказывает. Только потом, в русском плену в Туркестане, где в июне 1916 года я познакомился с одним русским солдатом Павлом Галушкиным, который со мной много беседовал и давал читать нелегальные брошюры, я понял, что оба эти бога служат интересам хозяев без различия национальностей.
     В первую мировую войну в австро-венгерской армии для поднятия патриотического духа применялись телесные наказания. Таким способом нам внушали любовь к императору. Особенно часто пороли солдат славянских национальностей. Однажды на фронте, когда мы страшно голодали, многие солдаты и я в их числе нарушили воинскую дисциплину.
Это произошло 23 марта 1915 года.

      Голод заставил нас, сорок восемь солдат 29-го венгерского полка гонведа, искать самим, чем наполнить свои пустые желудки, коль скоро интенданты о нас забыли. Мы обшарили всю брошенную жителями польскую деревню и нашли картошку, морковь, цветную капусту и т. д., хотя все это было тщательно припрятано. Эти овощи мы стали варить тут же, в пустых крестьянских домах, а там, где разводят огонь, появляется дым. Нас обнаружила русская артиллерия и сразу же начала сыпать снарядами. На нашу "пирушку" прибежали испуганные и разъяренные австрийские офицеры. Началась погоня за незадачливыми поварами. Вскоре венгерский лейтенант со взводом солдат поймал все сорок восемь человек, и через некоторое время первый из нас уже получал положенные двадцать пять ударов палками по задней части тела. У каждого, кому они доставались, сначала появлялись рубцы, а потом выступала кровь. Это уж была не шутка.
      Я был восемнадцатый в ряду, и, поверьте мне, вид этой крови сделал из меня решительного человека. Как обычно бывает на фронте, мы всюду ходили с винтовкой. И при порке у каждого она была на ремне, и он должен был отдать ее, когда подойдет его очередь. На размышление оставалось немного времени. Голова работала быстро и напряженно. Через пять минут подошла и моя очередь. Я приблизился к лавке, посмотрел на окровавленные доски и забрызганный кровью снег и… не отдал винтовку. Лейтенант нетерпеливо ожидал. В конце концов ему надоело ждать, и он заорал: "Ложись, собака!" Я повернулся к офицеру и осекшимся голосом произнес: "Я не лягу! Пока я жив, из меня кровь течь не будет!" Тогда лейтенант выхватил револьвер, а я в свою очередь приставил винтовку к плечу и тоже приготовился выстрелить, крикнув: "Стреляйте, но цельтесь точнее! Иначе…" В этот момент четыре унтер-офицера набросились на меня сзади, и я был обезоружен. Раздалась команда: "Разойдись!". Так тридцать человек, стоявшие в очереди позади меня, были освобождены от наказания.
      Командир роты написал рапорт, и меня под конвоем двух солдат отвели на командный пункт батальона в соседнее село. Мои конвоиры отдали рапорт командиру батальона, он прочел его и строго оглядел меня. Приписав что-то к рапорту, он приказал моим конвоирам не спускать с меня глаз. Меня заперли в избе на восточной окраине деревни. В избе не было никакой обстановки; там стояла только обмазанная глиной печь. Командир роты прислал для охраны пятерых солдат–венгров. Одного поставили ко мне в пустую избу, а четырех расставили во дворе по углам возле дома.
     День клонился к вечеру, солнце уже почти зашло. На фронте было тихо, не слышалось ни одного выстрела. Через окно мне была видна узкая полоска поля, размокшего от ранних весенних дождей. Я пытался завязать разговор с моим часовым, но он решил исполнять свои обязанности молча. Мне оставалось только размышлять. Одна мысль гнала другую: "Люби ближнего своего, как самого себя", "Геройски умирайте за короля!" Да, но когда ты страшно голоден и начинаешь сам заботиться о себе, то получаешь двадцать пять палочных ударов по голому телу. Не думайте, что я был тогда передовым человеком. У меня на шее висели четки, и я носил с собой в мешочке молитвенник. Мои мысли были похожи на какой-то необычный сон, который пробуждает человека от душевной спячки. Я предполагал, что военно-полевой суд будет ко мне беспощаден, и поэтому пытался убедить себя, что лучше смерть, чем такие лишения и издевательства на фронте.
     Погруженный в свои мысли, я смотрел в окно и видел, как солдаты нашего батальона ставят перед своими окопами заграждения и как русские делают перебежки на опушке леса. Я почувствовал какой-то особенный подъем, будто близилась роковая минута решения: либо смерть, либо свобода.
     Над фронтом понемногу спускалась ночь, но тишина не наступала; по-прежнему слышны были треск пулеметов и взрывы ручных гранат. Вдруг деревянные стены моей тюрьмы пробили три пули, которые заставили меня вместе с моим часовым спрятаться за глиняную печь. Треск пулеметных и винтовочных выстрелов заглушал крики "ура" и топот ног. Внезапно открылась дверь, и на пороге появились две мужские фигуры: это были русские солдаты. Они зажгли свечку и отобрали оружие у моего дрожащего от страха часового.
"А ты что? Где ты забыл свою винтовку?" - спросил меня один из них. Русская речь для меня, словака, была понятной, и я ответил, что у меня ничего нет, даже пояса, так как я нахожусь под арестом. Они поговорили между собой, и один из них вдруг подошел ко мне, положил мне руку на плечо и сказал: "Ничего не бойся, камарад, сейчас отправишься в Россию". В полночь мы уже маршировали на восток. Так я и не дождался австрийского военно-полевого суда. Плен стал моей свободой.
     Во Львове нас посадили на поезд, который через две недели довез нас до Ташкента." - из воспоминаний Г.Сенчека (родился в 1891 году) — словак, Во время первой мировой войны попал в плен к русским. В 1918–1921 годах служил в Красной Армии. В 1922 году возвратился в Чехословакию. В 1923 году эмигрировал в Аргентину, где жил до возвращения на родину в 1948 году.


Tags: Первая мировая
Subscribe

promo oper_1974 june 28, 2013 23:25 256
Buy for 100 tokens
По мотивам статьи Ростислава Горчакова. "В январе 1940 года рейхсканцлер Адольф Гитлер дал немецкой судебной системе оценку: "Наши суды - медлительные ржавые машины по штамповке возмутительно несправедливых приговоров". И тут же поклялся, что лично займется делом восстановления…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 44 comments