oper_1974 (oper_1974) wrote,
oper_1974
oper_1974

Categories:

"Россия сожрет нас". А казаки там такие добрые - добрые...

      "Я получил свои пули в тот самый момент, когда поднял саблю, чтобы подать взводу сигнал к атаке. Хотел прокричать: "К атаке - копья наперевес!" - но мне удалось выкрикнуть лишь: "К ата..." Мое подразделение брызнуло в разные стороны, как лужица воды, по которой хлопнули кулаком, кобыла Целле взвилась свечой, зашаталась и опрокинулась навзничь.
         Я смутно почувствовал, что все кончено, однако, хотя это было очевидно, не позвал маму. "Господь мой, - мысленно воскликнул я, - за что ты покинул меня?!" Профессор Шварц, наш преподаватель закона Божьего, упорно внушал нам эти слова как "ослепительно высвечивающие человеколюбие Бога-Сына", потому не удивительно, что они в это мгновение вырвались у меня. Впрочем, мне было семнадцать лет.
         Очнулся я с ощущением, словно мне отпиливают обе ноги. Рот был забит перепаханной землей - упав, я от боли грыз землю пашни. Я попытался отыскать свою саблю и тут заметил, что меня обокрали: бинокль, часы, револьвер, нагрудная сумка - все пропало. "Пленен!" - молнией пронеслось в голове. Словно в меня снова попали пули, и на этот раз угодили прямо в мозг.
          А может, мне еще удастся спастись? Ног не чувствую, спина одеревенела, не могу даже переменить положения. Икрам горячо, словно между ними насыпали углей. Расстегиваю клапан брюк, засовываю внутрь руку. Справа, с внутренней стороны, четыре пальца пролезают в дыру, слева, пониже, над коленом, пролезает только один палец.



e0d4e23d08f2

        "Значит, ты истечешь кровью..." Осознание этого не причиняет боли; я уже потерял слишком много крови, чтобы как следует воспринимать происходящее. "Может, это даже лучше, чем плен?" - приходит утешительная мысль. Я удивленно смотрю на голубое небо и поворачиваю голову, краем глаза заметив какое-то движение. Это всего лишь одно из наших копий, чей черно-белый флажок бьется, словно взывая о помощи.
        Некоторое время спустя подходит отряд казаков. К стремени одного из всадников привязан мой унтер-офицер, его лицо мертвенно-бледно, он хромает и с трудом переводит дыхание. Подойдя шагов на пять, он замечает, что я жив, и указывает на меня. Двое казаков спешиваются и вразвалку подходят ко мне. Один из них рассматривает мой окровавленный живот, делает красноречивый жест: "Этот не жилец..."
        Однако они не препятствуют Шмидту-второму стянуть с меня брюки, чтобы наложить повязку. Напряженно гляжу на левое бедро. Если кровь сейчас оттуда хлещет, то все кончено, а если только сочится...
         - Лишь сочится, - говорит Шмидт-второй, словно зная, о чем я думаю. Слева и справа лежит пара убитых солдат из моего взвода, он переходит от одного к другому, переворачивает их на спину, снимает с них перевязочные пакетики, кряхтя, опускается рядом со мной на колени, заматывает, заматывает... - Свинство, - бормочет он мрачно. - Все время проступает...

b79cea849af5

        Наконец они застегивают на мне мундир, берут под руки и поднимают. Правой рукой я обхватываю за плечи Шмидта, левой - за шею одного из казаков; мои ноги болтаются, как у тряпичной куклы, набитые опилками, без пружин. - Ну, пшел! - кричат казаки и, бренча оружием, вскакивают в седла.
         У Виндавы, маленькой курляндской речки, которую мы пересекаем вброд, Шмидт-второй поит меня. Я выпиваю подряд шесть кружек, но они для меня словно пять капель. В поисках брода мы наталкиваемся на лежащего в воде драгуна - он накололся на собственное копье. Это вольноопределяющийся Зюдекум - я узнаю его по очкам, проволочками закрепленным за уши.
         - Глупый парень, - говорит Шмидт-второй, который тоже его узнал. - Он так плохо видел без очков, что оказался почти слепым, когда однажды потерял их. Ни разу не попал в мишень. Вот и получил.
         По другую сторону Виндавы нас встречает новый отряд казаков. Среди них - пара наших коней, дюжина драгун из моего подразделения лежит между ними. Шнарренберг, мой вахмистр, смельчак, кавалер Железного креста, опирается спиной о мертвого жеребца. Зубы у него ощерены, ходят на скулах желваки. - И вас, фенрих? - ворчит он разочарованно.
         Подбельски, Шмидт-первый и Брюннингхаус приветствуют меня взглядами. Все молчат - каждый получил свое, у троих солдат первого взвода тяжелые раны от сабель и копий, у моих людей только огнестрельные.
         - Черт побери! - наконец восклицает Брюннингхаус. - Во всяком случае, для нас война кончилась... - Трус! - бормочет Шнарренберг. Желваки его задвигались сильнее, словно на зуб попалось что-то твердое, но он сдерживается.

b44e9a9b6267

        Казаки веселы и добродушны, неожиданная победа делает их доброжелательными. Я понимаю их, несмотря на сибирский диалект, - моя мать была русской, и даже если нам никогда не позволялось говорить по-русски в присутствии отца... "Как хорошо, - думаю я, - что, когда отец был в море, я просил мать говорить на родном языке! И как умно с ее стороны, что она умерла до того, как разразилась эта война... Бог мой, что бы мне было делать? Она бы этого не пережила… А вот отец... Для него было само собой разумеющимся, что я пошел добровольцем в первых рядах. Он офицер".
         Некоторое время спустя с грохотом подкатывают две санитарные повозки - телеги с решетчатыми боковинами и соломой. Мои люди, желая добра, укладывают меня первым, но казаки не хотят ждать и запихивают всю дюжину в обе повозки. Я получаю пятерых на свои простреленные ноги.
         Их тяжесть придавливает меня к перекладинам, лицо мое точно прижато к тюремной решетке. Совсем рядом крутится колесо, проходя всего в двух сантиметрах ото лба, рта и подбородка, - если решетка сломается, за один оборот с меня сдерет всю кожу до костей. С натугой отодвигаюсь, и это напряжение лишает меня последних сил.
         К тому моменту, когда телеги останавливаются у дивизионного штаба, я настолько слаб, что у меня безвольно текут слезы. Рядом со мной лежит Шнарренберг, нас обоих, как самых нижних, оставляют, других кладут рядом в траву. Пару сдавленных жалобных стонов издает малыш Бланк. Шнарренберг бросает на меня быстрый взгляд. - Черт возьми, фенрих! - сердито бормочет он, увидев мои слезы. - Покурите, помогает!

a244698e6c38

        Он, обычно скуповатый, теперь сам сует мне в губы сигарету. Почему?.. У меня слегка кружится голова. После двух-трех затяжек глаза снова стали сухими.
        Прискакали двое казаков, поперек их седел свешиваются окровавленные офицеры. Они болтаются, словно гуттаперчевые, лица их ужасающе обезображены. К нашей телеге подходит молодой забайкальский офицер. На нем сверкающие лакированные сапоги, синие галифе с желтыми лампасами, зеленого шелка рубашка.
        Шнарренберг быстро и решительно отодвигает меня в сторону. - Заявляю протест против обращения с нами после пленения! - сразу говорю я. - Нас ограбили до рубашек - это противно правилам ведения войны!
        Шнарренберг бормочет что-то примирительное. Он не понимает по-русски, но доволен моим тоном. Молодой офицер только улыбается. - Не довольно ли того, что вам сохранили жизнь? - мягко спрашивает он. - Мы, казаки, не всегда столь великодушны! На вашем месте я в любом случае был бы доволен...
         Чуть позже во двор с грохотом въезжает тройка. Между двумя русскими офицерами в высоких чинах я вижу офицера в германской драгунской форме - знакомое лицо с острыми чертами, на котором посверкивает стеклышко монокля. - Ротмистр граф Холькинг - первый эскадрон! - произносит Шнарренберг таким тоном, словно рапортует по службе.
         Тройка останавливается шагов за десять от нас. Холькинг с усилием вылезает, поддерживаемый слева и справа казачьими офицерами. Что это - на боку у него все еще висит сабля? Через три-четыре шага он останавливается, с трудом переводит дыхание, крутит головой - он выглядит так, словно давно уже мертвец. Один офицер спешит вперед и сразу же возвращается с пожилым генералом в окружении большой свиты.

105313d5c18b

        Я немного приподнимаю голову и слышу чей-то доклад: - Полковник Беляев просит ваше превосходительство оставить этому офицеру саблю ввиду его храбрости!
         Холькинг не говорит и не понимает по-русски. Обессиленно он вынимает из ножен саблю, дрожащими руками протягивает, держа на весу. Старый генерал торжественно его приветствует, почтительно кланяется рыцарским жестом и возвращает саблю. Холькинг замирает, принимает ее правой рукой, левую прижимает к груди и внезапно падает ничком как подкошенный.
        - Разве война не прекрасна? - восторженно спрашивает Шнарренберг. - Черт меня побери - это было нечто! Пусть говорят что хотят, но это было нечто...
         Вечером нас переносят в пустую комнату в дивизионном штабе. Около сотни тяжелораненых лежат на соломе вдоль стен, один подле другого. Большинство стонут, некоторые хрипят, один молоденький юнкер не переставая кричит: "Хильдегард, Хильдегард!"
          Посередине стоит широкий стол. На него кладут раненых одного за другим. Второй фельдшер работает с засученными рукавами, казак светит ему чадящей керосиновой лампой. По беленным известкой стенам мечутся их тени, и нож фельдшера кажется огромным и длинным, как казачья шашка. Почти каждый, кто попадает на этот окровавленный стол, вскоре начинает кричать.

85f95f0ab4af

        Над высокими деревьями стоит бледная луна. За окнами мелькают тени казаков в высоких меховых шапках, проносящихся галопом; они скачут, привстав в стременах. Барабанный цокот копыт выдает их уже издалека и на время заглушает наши стоны. Совсем далеко прокатываются залпы орудий, где-то неподалеку горит дом.
        Я настолько ослабел, что не могу поднять голову. С наступлением темноты у меня начинается горячка. Все - фельдшер, казак, всадники за окном, остальные раненые - кажутся мне тенями. В них что-то таинственное и призрачное, и, даже если я еще не знаю, что означает "Россия", в эти первые, спокойные часы я предчувствую, что с момента своего пленения попал в новый, чуждый, непостижимый мир.
         Я ощущаю удушающий страх, но испытываю его не один. Он тенью лежит на всех лицах, звучит во всех стонах, он исходит не из наших ран, нашего скверного и безнадежного положения, - от чуждого запаха казаков исходит он, воздуха этого помещения, звуков их речи, от каждого их спокойного, неуклюжего движения.
         С тех пор как меня внесли в это помещение, даже Шнарренберг не произносит ни слова. "Нас сотрет в порошок эта страна!" - думает каждый из нас." - из воспоминаний фенриха (кандидата в офицеры) 1-го Ганноверского драгунского полка германской армии Э. Двингера.

46af7f0ad2dc


1453806611_2


Tags: Первая мировая
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo oper_1974 june 28, 2013 23:25 256
Buy for 100 tokens
По мотивам статьи Ростислава Горчакова. "В январе 1940 года рейхсканцлер Адольф Гитлер дал немецкой судебной системе оценку: "Наши суды - медлительные ржавые машины по штамповке возмутительно несправедливых приговоров". И тут же поклялся, что лично займется делом восстановления…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments