oper_1974 (oper_1974) wrote,
oper_1974
oper_1974

Category:

Как "ваше благородие" попал в плен к красным и что с ним было.

       "И вот, я пленный... Без фуражки, с остатками соломы на одежде - иду... Сзади конвоиры переговариваются: - Так хозяйка, значит, и говорит мне, как только зашел в хату: "Там в сене у нас запрятался ктось из белых". Ну, мы вот, значит, и поймали сазана!
          Указывает, куда мне идти. Подходим к кирпичному дому, где у входа висит красный флаг и стоит часовой. Часовой направляет нас к комиссару. - Он вот там, - кивает на соседний двор.
         Идем туда. Заходим со двора в кухню. Рядом в комнате слышится ругань и крики. Один из моих конвоиров пошел туда, и сразу же оттуда вылетел свирепого вида, низкого роста какой-то юнец, на вид лет семнадцати-восемнадцати, с наганом в руке и ко мне: - Ты пенсне носил? Говори - носил?



korn01

          Удивленно смотрю на него, а он, не подождав моего ответа, сильно бьет меня в лицо, а конвоир добавляет прикладом винтовки прямо в грудь. Падаю, почти лишаюсь сознания.
         Слышу глухой голос: "В штаб на допрос!" Поднимают меня, срывают погоны, часы... Как в тумане, двигаюсь... Ведут почему-то через сад. Мелькнула мысль, что сейчас пустят пулю в затылок и... конец! Никакого страха: видимо, он улетучился и пришли апатия, безразличие, а сильная боль под глазом затушевывает остальные чувства.
        Ведут со двора в кухню того дома, где разместился штаб. Один из конвоиров заходит в закрытую комнату, возвращается, зовет меня, а сам выходит во двор. Я в просторной комнате, прекрасно обставленной. За большим столом сидит хорошо одетый военный и что-то пишет. Другой сидит у окна и тоже что-то пишет, разложив бумаги на подоконнике.
        В соседней комнате слышны оживленные голоса. Беглый опрос сидящим за столом, - как я потом узнал, это был адъютант штаба бригады, - кто я и как попал в плен. Затем он встает и идет в соседнюю комнату, а оттуда быстрой походкой вылетает довольно стройный военный средних лет, одетый, как говорится, с иголочки: темно-синие френч и галифе, недостает только погон, да и то, как будто бы видны на плечах следы от них.

3444307_original

- Тек-с, кто же это вас так разделал? - кивнул на мое лицо.
- Комиссар, - отвечаю я.
— Ух... - что-то нехорошее цедит по адресу комиссара и вдруг ко мне: - Что ж вы так плохо воюете, загнали половину армии в мешок, сюда за Днепр, а теперь попробуйте-ка вырваться! Мешок-то мы затянем... Мы ведь нарочно вас сюда пустили. - И все это выпаливает быстро, с какой-то злобой.
Удивленно смотрю на него: что можно ответить на эту реплику?
- Ну ладно, отправьте его в штаб армии, - и к сидящему у окна: - Товарищ (называет фамилию), допросите...
Тот поднимается, берет со стола какую-то толстую тетрадь и ко мне:
- Какой части?
- Седьмой Корниловской батареи.
Перелистывает тетрадь и продолжает:
- Кто командир батареи?
- Полковник Белковский.
- Не Белковский, а Бялковский, а старший офицер полковник Пурпиш; в батарее - офицеров двадцать три, четыре орудия, четыре зарядных ящика, три пулемета, - и с довольным видом захлопывает тетрадь, поднимает голову и адъютанту:
- Ну, что его спрашивать? Я больше знаю... - а потом: - А какого вы военного училища, интересно?
- Киевского артиллерийского.
Он с некоторым оживлением:
- А я пятой киевской школы прапорщиков. Знаете ее?
- Знаю.
- Курите?
- Да, - и беру папиросу.
— Возьмите всю пачку, у меня есть еще.
Закурил, стало как-то легче.
- А наш начштаба, - кивок со смешком в сторону соседней комнаты, - бывший ротмистр, улан. А этот, - смотрит в сторону адъютанта...
Но тот перебивает:
- Ну, брось волынить, лучше заканчивай сводку.
Адъютант выходит и через некоторое время появляется с красноармейцем; затем что-то пишет и передает красноармейцу:
- Смотри, доставь пленного в штаб армии в полном порядке. Очень важный пленный. Там во дворе, наверное, и еще есть пленные, забрать всех.
- Да я же хорошо понимаю, товарищ адъютант, не впервой, - отвечает конвоир.

77971

        Меня выводят во двор. По пути я глянул в зеркало - раздутая сторона лица, запыленная физиономия, растрепанные волосы, - не узнаю себя: чучело какое-то. Во дворе два красноармейца охраняют трех. Кто же это? Один в нижнем белье, босиком, да ведь это же мой Волков! А другой - в грязной гимнастерке, в рваных штанах, на ногах рваные ботинки - наш солдат. Третий - бывший красноармеец, в той же одежде, в которой и был.
       Это тоже наш солдат. Была одежда у него неказистая, видно, никто не польстился. Все лицо избито, из ушей течет кровь, которую он изредка вытирает рукавом. Стоим молча. Не видно ни нашего кучера, ни вольнопера.
       Вдруг к нам подбегает какая-то женщина и бросает к ногам Волкова ворох старой одежды. - Оденься хоть как-нибудь. Срам-то какой! Волков быстро разворошил принесенное, и вот он натягивает на себя что-то вроде кофты, широкие рваные шаровары и опорки на ноги. Теперь все же лучше. На мои брюки и сапоги косятся конвоиры, да, верно, боятся отобрать открыто.
       Мы двинулись под конвоем трех конных и по той самой улице, по которой вчера прибыли сюда, только теперь в обратном направлении. Навстречу непрерывным потоком двигается кавалерия. Все время из колонн несутся реплики к нашему конвою вроде:
       - Чего вы их ведете? Шлепните! - или насмешливо к нам: - Ваше благородие, а ваше благородие, как вы себя чувствуете? А где ваши ордена? Молчат конвоиры. Молчим и мы.
       Но вот и конец селения, поворот налево и степь. Остановились. Старшой что-то сказал одному из конвоиров, тот куда-то поскакал и вскоре вернулся с подводой. - Садитесь, - кивнул в нашу сторону. Мы сели и поехали рысью.

987лшлолтакте-3

        Старшой оказался симпатичным и разговорчивым. Товарищи звали его просто Фомич. Я вынул папиросы, угостил его, и он разговорился. Оказалось, наши конвоиры - донцы, раньше были в Белой армии, попали в плен к красным в городе Новороссийске, не могли быть вывезенными в Крым из-за отсутствия транспорта.
       Я хорошо помню картину эвакуации Белой армии из Новороссийска, когда с парохода, увозившего нас в Крым, видна была непрерывная колонна донцов, направлявшихся вдоль берега на юг, на Геленджик...
       Я, оказывается, попал в плен к первой бригаде Второй конной армии. Командует ею Миронов, якобы бывший полковник-донец. Много в армии донцов и кубанцев, попавших в плен на Черноморском побережье. Их сначала направили на польский фронт, так сказать, своею кровью загладить вину перед советской властью.
       - Ну, а теперь вот сюда, на Крым, наверное, думают: "теперь не перебегут к белым, когда им уже вот-вот капут", - разглагольствует Фомич. - У нас у всех думка: скорей бы заканчивалась война и - домой.
       Узнаю от него, что сюда переброшена с польского фронта одна бригада Первой армии (Буденовской). Ждут остальные бригады.
По мнению Фомича, комиссар избил меня "по ошибке". Дело в том, что наш вольнопер выстрелил в подскакавшего к нему кавалериста и тяжело ранил, а сам скрылся. Комиссар приказал во что бы то ни стало разыскать стрелявшего. Его приметы: носит пенсне и с усиками.
       Так как было пыльно и я время от времени протирал свою переносицу, очищая от пыли, то, очевидно, оставил след на ней. Вот и создалось впечатление, что я носил пенсне. Маленькие усики были и у меня.

0_10b9a5_146e8425_orig

         Нас ведут в село Софиевка, где расположен штаб Второй конармии. К вечеру остановились в какой-то деревушке и зашли все в просторную хату. Встретила нас сердитая хозяйка - видно, осточертели ей всякие постояльцы, и красные, и белые, да и махновцы сюда не раз заглядывали. - Кого, хозяйка, любишь - красных или белых? Давай, корми, у нас есть и те, и те, - весело сказал Фомич. - А не дашь, сами возьмем!
        Делать нечего. Ворча себе под нос, хозяйка молча вытащила чугун из печки, бросила на стол груду ложек, миски; хлеба нет. И мы быстро опорожнили содержимое чугуна и с удовольствием закурили. Спим мы, пленные, все вместе в хате. Фомич предупреждает, что охрана будет во дворе и если убежит хоть один из нас - остальным расстрел. Дружба, мол, дружбой, а служба - службой. Усталые, засыпаем как убитые.
        Утром двигаемся дальше. Вытаскиваю из голенищ брюки, вымарываю их дегтем, чтобы "не соблазнять" любителей раздевать пленных. По дороге встречается много военных, и верховых, и пеших. Острят и насмехаются над нами.
        Встретился какой-то пехотный полк. Вид у красноармейцев измученный, одеты бедно, в обмотках. Этим не до насмешек: у самих вид не намного лучше нашего. Однажды нас догнал какой-то кавказец в красной черкеске, с какими-то значками на груди. Вынул шашку и начал ею размахивать над нашими головами. Фомич еле-еле его отвадил.
        Въезжаем в Софиевку, очень большое, вытянувшееся село. Вот и штаб армии. Около него группа военных. На здании штаба - плакаты. Тут, видимо, раньше была школа. Кое-кто читает вывешенную газету. Узнаю, что в газете помещены стихи на злободневную тему гостящего сейчас здесь советского стихоплета Демьяна Бедного.
       Нас, пленных, загнали в какой-то двор и указали, где можно располагаться как кому вздумается на открытом месте. Конвоиры же, сдав нас и помахав на прощанье рукой, уехали. Ночь плохо спали: было холодно. На утро погнали куда-то на окраину села, опять загнали в большой двор, где было уже много, видимо, тоже пленных, если судить по измученному виду и отрепанной одежде.

6649

         Сразу же посыпались вопросы: откуда, какой части? Узнав, что мы корниловцы, послали нас направо, в угол двора, там, мол, ваши. Подхожу. Опять вопросы, думают, что имею какие-либо ценные последние известия о положении Белой армии.
         К нашему двору подходит хорошо одетый военный в матерчатом шлеме, который почему-то называют "буденовкой", в гимнастерке с красными лацканами вместо пуговиц. Его сопровождают два красноармейца, судя по их плохонькой одежде. Громко командует: - Офицеры, военные чиновники, выходи на улицу!
        Вышло человек двадцать. Потом была произведена перекличка, после которой к нашей группе добавилось еще человек десять. Стоим на улице. Вокруг собралась толпа из местных жителей. Принесли фрукты, овощи и стали угощать нас. Через некоторое время появился наш конвой и оттеснил всех нас к забору. Затем команда: - Пошли за мной!
        Мы двинулись толпой за пожилым военным с кожаным портфелем, а позади нас охраняло только два пеших конвоира. Шли долго. Уже давно скрылось село, стало жарко, хотелось и пить, и есть, а главное - курить.
        Появилась какая-то деревенька, в которой мы и расположились на ночь. Загнали нас в какой-то большой сарай, выдали немного хлеба, но от усталости не хотелось есть. Утром быстрый пересчет и опять: - Пошли!
       Помню, что к вечеру дошли до железнодорожной станции. Читаю: "Станция Долгинцево Екатерининской железной дороги". Остановились у самого вокзала, потом нас вывели на платформу. На первом пути стоял состав из красных вагонов; около похаживали красноармейцы с перевязками то на руке, то на голове, очевидно раненые; некоторые выглядывали из вагонов.
       Кое-кто из раненых стал подходить к нам и с любопытством рассматривать. Ведь действительно мы представляли собой колоритную картину благодаря своему одеянию: грязные, полураздетые, нечесаные. Узнали, кто мы... И опять посыпались остроты, угрозы, насмешки и реплики. Кричали конвою: "Чего с ними возитесь? Отвели бы лучше на кладбище!"

84ad131c99f5

        Подхожу к вагону, приглашают внутрь. Влезаю. Один ряд нар, на которых лежат, очевидно, тяжелораненые. В одном месте у стены на нары поставлена походная кровать, и на ней лежит хорошо одетый военный в желтой кожаной куртке. Какой-то большой чин, определяю я. Читает газету, приблизив ее к открытому люку.
       Вслед за мной влезли несколько человек с перевязанными руками, из тех, которые прогуливались по перрону. Стою посередине вагона в недоумении: что им нужно от меня?.. Но вот один свирепого вида здоровяк начинает "беседу" - тычет раненой рукой в мою физиономию. - На, вот, полюбуйся, что ты сделал с нами...
       Тут загалдели и другие, посыпались угрозы, и ругань, и насмешки. Вспомнил, что когда-то читал, что самое лучшее в таких случаях, это - молчать. Так я и сделал, тем более что меня ни о чем и не спрашивали. Ругань стала сменяться остротами по моему адресу и, наконец, это тоже, видимо, стало им надоедать. И я не знаю, что бы со мной дальше было, но тут тот, что читал газету, неожиданно прикрикнул: - А ну, довольно галдеть!
       В то же время в дверях появился мой конвоир и - мне: - Давай, пошли в свой вагон, сейчас отправляемся! Этот конвоир стоял у вагона и ждал меня. Нечего и говорить, как мне стало легко. Я буквально выскочил из вагона под гогот оставшихся. Это были, как я узнал потом, буденовцы.

55-UgjAW-BfvFw

       Ночью нас выгрузили на глухой станции; при тусклом свете фонаря читаю название: "Станция Александрия Екатерининской железной дороги". Моросит мелкий осенний дождик. Быстрый пересчет. Команда: "Пошли за мной!"
       Подошли к большому зданию, и нас вводят поодиночке в какую-то комнатку. Там за столом сидит военный с пышными усами, грубо производит опрос, что-то отмечает в списке и пальцем указывает направление, куда идти.
       В комнате два зарешеченных окна; на полу стоят ведро и кружка. Утром нас по очереди выводной выводит на оправку, потом приносит еду: хлеб и воблу, которые мы с жадностью уничтожаем. Знакомимся с ранее прибывшими и узнаем, что мы находимся в так называемом Особом отделе фронта.
       Здесь решается судьба всех виновных или заподозренных в политических преступлениях, а также и особо опасных, по мнению властей, военнопленных. Среди нас было два военных в хорошей защитной, форменной, одежде; один оказался бывшим офицером-кавалеристом, у красных был каким-то командиром; другой - делопроизводитель. Здесь же, после расследования, и судят, и расправляются.
       Изредка, главным образом вечером или ночью, кого-нибудь из нас вызывали на допрос. С допроса люди возвращались хмурыми, а однажды тот бывший офицер, что был в военной форме, пришел даже с кровавыми подтеками на лице. Вскоре оба эти военные исчезли. Никто из нас никогда не рассказывал другим о том, что с ним было у следователя.

53-Gfsb8sviooE

        Так прошло недели две. И вот ночью, когда я уже собирался заснуть, открылась дверь, и меня вызвали к следователю. Повели в то большое здание, в котором мы были вначале. Хорошо обставленная комната следователя была плохо освещена; лампочек было много, но горели они тускло.  Через открытую в соседнюю комнату дверь виднелась спина, очевидно, сотрудника следователя. Сам следователь сидел в глубоком кресле, а мне предложил сесть на стул напротив; достал папку и стал задавать вопросы, сличая мои ответы по каким-то бумагам:
        - Ну, у вас дело чистое. Строевой. Корниловская дивизия эвакуировалась из Новороссийска и вы с нею. В Белой армии с 1918 года, в плен попали не по собственному хотению, значит - активный белогвардеец. Значит, отправим вас в лагерь для контриков в Рязанскую губернию, в монастырь. Там у нас много таких, как вы. Вас учили воевать, а там теперь будут учить работать. Всё. Идите!
        Выхожу из комнаты, выводной ведет меня обратно. Все спят, так как уже очень поздно. Утром заявил своим приятелям, куда меня направляют. - Ну и с нами то же будет, - грустно промолвил кто-то.
        И действительно, в последующие две ночи были вызваны и остальные мои товарищи и получили такой же приговор. Делали догадки насчет тех списков, которые велись у следователя и по которым нас проверяли, и пришли к выводу, что в эти списки включены, по мнению большевистских заправил, особенно активные деятели Белого движения, с которыми были у них особые счеты.

47-jB-ClBMV-oM

        Было последнее число октября. Морозило, срывался снежок, но земля еще была голая, и было очень холодно... Нас повели на площадь, где уже стояла толпа, по виду таких же, как и мы, и только изредка можно было увидеть одетых в штатское и более или менее сносно.
        Конвоиры были, видимо, неплохие ребята. Один из них подошел к моему соседу, особенно сильно страдавшему от холода, - у него была только одна рубашка, летние штаны и на ногах опорки на босу ногу. - Ты бы сбегал к кому-нибудь, может, что и дали бы из одежи, - сказал он.
       - А можно? Так я сейчас... - и мой сосед побежал в первый попавшийся дом, который оказался домом священника, и через некоторое время вернулся оттуда уже одетым в какую-то кацавейку, на ногах красовались, вместо опорок, порыжелые сапоги с короткими голенищами, а на голове - о, ужас! - роскошная лисья шапка, какие носили обычно духовные лица. Вид у него был действительно архикомичный и вызвал хохот даже у нас, удрученных.
       Двинулись без строя. Впереди два конных, позади один конный и три пеших конвоира. Убежать можно легко, но куда? В такую погоду и в такой одежде?.. Да и одна угроза начальника конвоя могла бы удержать от побега.
       Нас выгоняют на перрон к хвосту поезда, где прицепляют три товарных вагона и в эти вагоны загоняют всех, а двери наглухо закрывают. Нам тесно, но мы этому рады, ибо так теплее. Один люк открыт. Вначале стояли, пританцовывая, а потом, от усталости, стали приседать на корточки. Дверь открывается, заглядывает конвоир и старается пересчитать нас. На наш вопрос, когда и куда отправляют нас, сухо отвечает: - Везем в Кременчуг, это часа три езды, не замерзнете, а замерзнете - туда вам и дорога.

44-bXfsIm-nxRs

        При движении вагона холод стал особенно чувствоваться. Ноги коченели, и наше притоптывание превратилось в какой-то дикий танец. К счастью, поезд шел быстро, и часа через три мы уже догадались, по подрагиванию вагона на стрелках, что прибыли на какую-то большую станцию.
        Темнеет. Мы долго бредем без строя, поеживаясь от холода, посередине неосвещенной улицы, окруженные охраной. Наконец останавливаемся у большого двухэтажного здания. Судя по большим витринам, это был когда-то громадный магазин.
        На следующий день, осмотревшись, мы стали постепенно группироваться по принадлежности к воинским частям: корниловцы - в углу, справа - из дивизии генерала Барбовича, а слева... махновцы, о чем я узнал, получив на мой вопрос, какой они части, тихий ответ: - Мы - махновцы, сидели в тюрьме, а теперь, вот, высылают кудась в лагерь.
        В стороне от нас расположились более или менее хорошо одетые штатские и военные Красной армии, верно, чем-то провинившиеся. Эти в дальнейшем все время старались показать свое перед нами преимущество; иронизировали при всяком удобном случае и даже как-то раз вечером, когда стали укладываться ко сну, один из них громко пропел:
       Пароход плывет, вода кольцами, Будем рыбу кормить добровольцами... И вдруг кто-то из группы Барбовича в ответ зычным голосом: Пароход плывет прямо к пристани, Будем рыбу кормить коммунистами!
       Мы опешили от неожиданности, и к ним: "Вы что - с ума сошли?", а бывшие красные вояки разразились угрозами и криками: "Охрана, сюда! Охрана!" Вбежал охранник с винтовкой - дежурный при выходе на улицу, с испуганным лицом: "Что случилось? Что случилось?.." Кое-как нам удалось уладить скандал, который мог бы окончиться для нас весьма плачевно.

35-9Fqb5eDQqcM

        Нужно отметить, что, очевидно, в связи с окончанием военных действий в Крыму надзор за нами почти отсутствовал, а так как железная дорога находилась в плачевном состоянии, то вопрос о нашей отправке в лагерь откладывался на неопределенное время.
        Таким ослабленным надзором воспользовались многие. Исчезли махновцы и несколько человек из нашей группы. Куда-то отправили всех невоеннопленных, а взамен пригнали наших врангелевцев, попавших в плен уже в северной части Крыма. Их гнали пешим порядком из Херсона, а оттуда по железной дороге в Кременчуг. Были они так же плохо одеты, как и мы.
        Однажды мой сосед по ночлежному месту, вольнопер какого-то Корниловского полка, с которым я подружился и который оказался пронырливым парнем, пришел из города подстриженным и чисто выбритым. Я удивился такой его перемене и спросил, откуда деньги для уплаты парикмахеру. - Да ведь парикмахерские бесплатны, теперь же коммуна, иди смело, - ответил он.
       На следующий день я пошел в ближайшую парикмахерскую, долгое время робко ходил около, а потом рискнул и зашел. Работало несколько мастеров, очередь была небольшая, и я не видел, чтобы кто-либо платил деньги.
       Попал я к молодому мастеру-еврею. Очень разговорчивый, он, видимо, принял меня за рабочего и стал изливать передо мной свой восторг от советской власти и ее программы. Закончив свое дело, он сейчас же взялся за следующего клиента.
       Однажды мы с приятелем попробовали зайти в ближайшую столовую, проверить, не наступила ли и здесь "эра коммунизма", но у нас потребовали пропуск. Пришлось добывать дополнительное питание честным порядком: ходить на работу на станцию.

24-QxzwDRDmkZI

         Был уже конец ноября. Наступили морозы. В нашем помещении стало холодно: отопления не было,-— ведь это был когда-то склад. Первый же этаж нашего здания, где было отопление, неожиданно стал заполняться штатским народом, главным образом евреями. Все были хорошо одеты, некоторые с чемоданами.
        Оказалось, это был так называемый "нетрудовой элемент": торговцы, крупные домовладельцы и тому подобное. От них власти потребовали контрибуцию, обложили всех на какую-то крупную сумму и решили держать их в заключении, пока не уплатят...
        Тем временем теснота и отсутствие гигиены делали свое дело; мы сильно обовшивели. Несмотря на ежедневное уничтожение массы вшей, они вновь появлялись и мучили нас, особенно по вечерам, перед сном. Тело зудело, спать было почти невозможно, и только потом, когда эти твари наедались нашей крови и успокаивались, мы засыпали.
       К вечеру я стал бредить, был почти в бессознательном состоянии и смутно понимал, что меня несли куда-то, а когда очнулся и стал озираться - увидел, что нахожусь в каком-то длинном и низком помещении и что на полу, на соломе валялось десятка два больных, прикрытых, вместо одеял, шинелями, между больными.
        Врач сюда не приходит, а только старший фельдшер, который установил, что у меня возвратный тиф. Я уже перенес первый приступ, а всех их бывает четыре или пять, с промежутками от восьми до десяти дней. В этой палате все - тифозные.
        Температура у меня стала нормальной, но появилась сильная слабость. Поев хлеба и запив его горячей водичкой, я крепко заснул и, когда проснулся, почувствовал себя гораздо здоровее. Сидевший за столом молодой человек оказался дежурным фельдшером.  Он - студент, медик. Узнав, кто я и что я тоже бывший студент, стал ко мне относиться особенно внимательно и перевел меня на место рядом со своим столом.

09-7FFf_ezizSM

        Однажды, во время своего дежурства, мой знакомец-фельдшер принес мне и некоторым другим больным по чистой смене белья и верхней военной одежды для замены нашей, уже пришедшей в негодность. Это была старенькая одежда, но выстиранная и продезинфицированная.
        Однажды он мне тихонько сообщил, что мог бы устроить так, что меня бы эвакуировали из города, выдав мне удостоверение, как военнослужащему Красной армии. Иначе, по его словам, при теперешних условиях я вряд ли смогу перенести свою болезнь благополучно.
        Я задумался над этим предложением, но ничего определенного не сказал в тот день, а наутро к нам неожиданно заскочил какой-то военный чин с кипой бумажек и, вызывая по фамилии, вручал вызванному одну из них. В числе таких оказался и я. Читаю: эвакуационный лист на мое имя и... звание - ротный писарь какого-то полка (стояла трехзначная цифра). Меня даже передернуло от неожиданности....Так я стал красноармейцем." - Из воспоминаний А.Тереньтьева (Корниловская артиллерийская бригада) Впервые опубликовано: "Вестник первопоходника" 1968-год. №84-85. Лос-Анжелес США.


27541051_808027866051965_3273075266853006103_n


Tags: гражданская
Subscribe

promo oper_1974 june 28, 2013 23:25 257
Buy for 100 tokens
По мотивам статьи Ростислава Горчакова. "В январе 1940 года рейхсканцлер Адольф Гитлер дал немецкой судебной системе оценку: "Наши суды - медлительные ржавые машины по штамповке возмутительно несправедливых приговоров". И тут же поклялся, что лично займется делом восстановления…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 53 comments